Николай. Спасти царя - Анна Милова

Он всё больше ощущал себя лишь пешкой в злой, чужой игре.

Балканский котёл взорвался. В мировую битву оказались втянуты все страны мира, выбирая себе союзников и противников по своим имперским интересам. Затраты на войну были на руку крупному капиталу — новейшие изобретения техники: автомобили, подводные лодки и аэропланы шли в современный бой.

Аликс и старшие девочки, окончив курс сестёр милосердия, служили в госпитале. Им нравилось рано подниматься, надевать тёмные платья и косынки с красным крестиком, и ехать в лазарет Фёдоровского городка делать перевязки раненным солдатам.

Он принял на себя командование армией с первых дней войны. В Могилёве была создана ставка верховного главнокомандующего.

На время его отъезда управление страной взяла на себя жена: она принимала доклады министров и отдавала им распоряжения. Назначение на пост того или иного человека зависело теперь не от личной компетенции, а от того, как он относится к «святому старцу».

— Отец Григорий всех видит, всех чует! — закатив глаза, крестилась Вырубова.

— Ники! Более я не допущу твоей слабости и безволия, — думай и ты о сыне. Мы должны передать ему полную власть.

Вместе со словами любви неслись в Ставку письма с приказами «Быть Иоанном Грозным и сокрушить врагов».

«Враги человеку домашние его», — устало думал он, читая наставления жены, и подолгу сидел потом, похолодевший.

Если в Ставке всё было чётко и по-мужски, то дома шатко и валко — возвращаться туда не хотелось. Чуть теплее становилось лишь от писем его детей.

— Подумай! Ради нашего ребёнка, себя и меня, будь благоразумна! Друзья остаются здесь, и ты тоже должна быть сейчас в Швейцарии. Ехать в Россию опасно, я прошу тебя! — Уговаривал Гриша Долли, прижимая руку к её тугому животу. Её уже сотрясал стук сердца их ребёнка. — Мы не можем рисковать его жизнью. Я поеду в Петербург работать в редакции нашей газеты, и вернусь к тебе, как только смогу, — пообещал он ей сразу после объявления войны с Германией.

Глава XIV

По прошествии всего лишь пары лет «империалистической войны» в России назрел крах монархии.

Русская армия под руководством продажных и бездарных генералов несла большие потери. Новобранцы были плохо обучены, часто голодали и нуждались в обмундировании.

Рос государственный долг — на войну тратились огромные средства. Казна уже пустовала. В обществе царила неразбериха и разлад.

Впрочем, столичная публика предпочла развлекаться — скупались дорогие автомобили, наряды и драгоценности. Кругом блистали шикарные рестораны и игорные дома.

В адской пляске заката виднелось тление конца эпохи.

Кто будет править Россией, решал уже не он и не Дума, а Распутин и группа немецких шпионов за его спиной. По Петрограду летали безграмотные записочки-приказы: «Милый дорогой, прими!», «Милый дорогой, выслушай!»

— Император Григорий I, — шептались в столице.

От вести об убийстве Распутина ему стало легче. Чужие руки убрали то, с чем он не мог покончить столько лет. Сколько раз ему было стыдно за него, будто это он сам делал что-то мерзкое. Он готов был терпеть что угодно только ради сына. Но после письма Аликс о гибели старца он ощутил, будто почву у него из под ног вышибли, как стул под висельником.

— Лучше один Распутин, чем десять истерик, — признался он как-то Грише. Но я неразлучен с женой: семья — крест христианина.

Он поехал в Киев навестить maman — царица-вдова заведовала там военными госпиталями.

— Мы на пороге новой жизни, и, быть может, ты видишь меня в последний раз. — В моей роли царя, — уточнил он в ответ на цепкий взгляд матери.

К февралю 1917 года столица закипела мятежами. В булочные потянулись «хлебные очереди», солдаты на фронте не повиновались командирам, рабочие бастовали.

Ему доложили — нужно усмирять бунт.

— Делайте, что хотите, — ответил он.

— Нам ничего не угрожает, — говорила Аликс министру Пропопопову, — просто глупые мальчишки и девчонки бегают по улицам — началась оттепель. Вот если бы стоял мороз, то они все сидели бы по домам.

— Ники что-то задумал, и не отвечает мне на письма и телеграммы, — жаловалась Аликс Вырубовой.

Он хотел уехать из Ставки домой.

В морозной ночи вокзала факелом светился вагон царского поезда. В купе-гостиной плавали клубы табачного дыма: все были напряжены и чего-то ждали. Тихо переговавались между собой несколько генералов:

— Царь-миниатюрист. Не видел он всей страны и не знал её. Правил Россией, как вотчиной Романовых. — пыхтел сигарой один из них.

— Кровавый! Цеплялся за власть, как дитя за игрушку со своим Распутиным за одно, — вторил ему другой.

— Много воли дал, вот и началось брожение умов, — возразил кто-то.

Тайными путями, под чужим именем добрался Гриша до станции Дно близ Пскова. Он решил ехать сразу, опасаясь за его жизнь, как только Ники сообщил ему, что принял и хочет сейчас объявить всем своё важное решение.

— Мне сказали, что можно увидеть его величество, — спросил он солдата у поезда.

— Смотрите, коли нужно, — равнодушно ответил молодой солдат, — вон он там, на путях.

Руднев обошёл тендер паровоза и побежал по рельсам вперёд. Там под окнами вагона стоял в рспахнутой шинели Ники.

— Гриша! — они рванулись навстречу друг другу.

— Ну вот, больше я уже не царь, — с какой-то лёгкой усмешкой сказал он. Только что я подписал отречение за себя и за сына, и передал власть Мише — так положено. Брат сразу телеграфировал мне, что отрекается так же, как и я.

Он снял фуражку и перекрестился.

— Не думал и не верил я, что доживу до того дня, когда в России не станет монархии. Но как они-то могли так легко отпустить тебя? — почему-то удивился Гриша.

— Везде трусость и предательство! Он сжал руку в кулак, чтоб не разрыдаться. Утром я буду в Царском. Прощай, мой дорогой. Даст Бог, свидимся. Теперь к власти придут твои люди. Как говорят — «Разделяй и властвуй».

— Царь Николай, ты святой! — Гриша крепко его обнял. — И что бы ни случилось, знай — мы вместе!

Слабые утренние звёзды погасли, начало светать. Пошла метель. Дёрнувшись, в клубах дыма, его поезд набирал ход в столицу.

В лиловой гостиной Александровского дворца ждала мужа бывшая царица.

— Любимый мой! Твои люди обманули тебя и силой заставили подписать это отречение? Ники, умоляю, скажи мне, — кинулась к нему Аликс.

Он прижал её к себе:

— Нет, милая. И робко добавил:

— Они лишь исполнили мою волю. Последнюю волю…

— Отрёкся… Ты сам⁈ — Громко вскрикнув, Аликс обернулась на портрет несчастной королевы в золочёной раме. И вновь насупила на него:

— Как же