Николай. Спасти царя - Анна Милова

'Дорогая Маля!

Мы все до сих пор ещё в Ц.(царском селе) и, слава Богу, здоровы.

Я случайно узнал о том, что ты и А. намерены вскоре покинуть Петербург. Но не будешь ли ты настолько любезна оставить свой дворец во владение людям, которые передадут тебе это письмо? И ещё, прошу тебя, не увозить с собой дочь: пусть Ц. (Целина) вырастет в России в семье твоего брата — девочка никогда и ни в чём не будет нуждаться. Пусть она, как и ты, моя милая, станет русской балериной.

Храни вас всех Господь! Дай Бог, свидеться. Целует тебя крепко много раз твой старый экс-Р. (Романов).

Дочитав письмо, Маля вздохнула давно забытой тяжестью. Всю жизнь она была уверена, что он в её власти. Он всегда приходил к ней, когда ему было тяжело, приходил за её поддержкой, и она была не в силах ему отказать.

Всё оказалось совсем наоборот.

— Бог с ним, с этим домом! Пусть его возьмёт, кто захочет. Революция сделала мне подарок дороже — я стала Романовой! — успокоила она супруга. — И уедем отсюда в Париж.

Вскоре дворец балерины превратился в штаб большевков. По приезде в Петроград, речь Владимира Ильича Ленина, произнесеная с его балкона, была с восторгом встречена публикой.

Глава XVII

Зимой 1917 года новая Россия и Петроград начали казаться Долли будто сваренными из каши — так зыбко и чуждо стало всё в новой родной стране, словно весь Петроград пропитался запахом дешёвой крупы, сожжёной мебели, тления тел, лекарств и горя.

Жизнь, которая прежде виделась ей игрой под названием «наша партия» ныне приобрела какие-то страшные очертания.

Она видела — стремительно уходит вера в Бога православного народа, меняются вековые устои семьи: руководя мужчинами, женщины с манерами кухарок, теряли свою природу, а мужчины слабели. Ей думалось иногда, что будто по злой усмешке судьбы стиль обращения в семье бывшего самодержца проникает сейчас во все слои нового общества.

Сама Долли так и не смогла вырвать из сердца веру в эти «поповские сказки». Ей казалось, что на неё глядит дерзким взглядом теперь даже лик матери Божьей.

Впрочем, не питала она иллюзий и о своём «буржуйском» классе. Далёкие от жизни народа, люди её прежнего круга, с дества владевшие французским языком лучше, чем русским, относились к своей Родине, как к захудалой колонии, предпочитая жить на Лазурном берегу Франции.

И друзей огорчало невежество и грубость новых «могильщиков самодержавия».

— Мы ждали не этого, — с болью говорила Надя. Она звала Долли к себе в Москву.

В Петрограде от дифтерита умер её трёхлетний сын Николенька. После его похорон на Смоленском кладище, Долли, как и тогда, бежала прочь от этого страшного города, и переехала с мужем в новую столицу.

Давно жили в Европе с бывшим мужем её дети. Уехала в Германию с детьми и её кузина Лиленька. Последний раз они виделись с ней в Берлине накануне войны, Долли тогда ждала сына. А всего через год, не пережив гибели на фронте сына Олега, умер от приступа астмы её муж великий князь Константин. В их любимом Мраморном дворце основали музей революции.

Долли думала уехать с ней, но в новом правительстве советской России служил её Гриша. Она боялась, что увлечённый работой муж, стал ей совсем чужим.

— Я люблю тебя так же, как прежде, и буду с тобой всегда, — уверял он её, — но у нас есть важное дело — мы убираем остатки царской безграмотности.

Им отдали бывшую «барскую квартиру» и новую домработницу — её милая Ариша ушла на фронт в Красную гвардию.

И сама Долли стала штатной сотрудницей отдела иностранной литературы научной библиотеки. Занимаясь переводами с французского и немецкого языков, она шептала знакомые слова и вспоминала былое.

Было раннее утро. Она вышла в читальный зал, посетителей там ещё не было. Двое сотрудников — молодых мужчин искали что-то в ящиках каталогов. Один из них вдруг отчего-то резко отпихнул от себя один ящик, и он упал со стола, больно задев ногу шедшей мимо Долли. Не извиняясь перед ней, библиотекарь рывком поднял его обратно.

— Товарищи! Хотя моими предками были фельдмаршал Кутузов и даже сам царь Николай I, но всё же руку мне целовал сам Владимир Ильич, — не меняясь в лице, спокойно произнесла Долли, и направилась к книжным полкам.

— Карга старорежимная! Пора и ей к любимому прадедушке, — прошипел один из них ей вслед, и оба громко захохотали.

Долли взяла с полки нужный ей словарь, и ушла к себе в кабинет. Она всё расслышала, но её прямая спина даже не дрогнула.

Глава XVIII

Его дочери сидели в своей комнатке у окна. Татьяна читала французскую пьесу, а Ольга писала письмо одному другу из лазарета. Они знали, что прежде чем упасть в почтовый ящик, их почта пройдёт множество рук, потому и слова нужно подбирать так, чтобы не вызвать гнев коменданта дома. Иначе он запретит переписку, и хрупкая связь с миром прекратится.

Весть об октябрьской революции застала их уже в Тобольске. А после того, как семью перевезли в Екатеринбург, дети не поставили ни одного спектакля. Отдыхом и развлечением для них стало чтение и штопка старой одежды.

Дни тянулись медленно, как длинный поезд в неизвестность. «День да ночь, сутки прочь», — вспоминал он любимого Чехова.

Их былая жизнь в Тобольске теперь казалась почти свободой: они гуляли по городу и посещали ближний храм, из города к Алёше приходили учителя. По вечерам они собирались в гостиной в обществе живущих неподалёку старых друзей, добровольно решивших разделить с ними ссылку. Днём дети строили из снега горку, потом заливали её водой и, когда она застывала, катились с её вершины на санках. Потом всей гурьбой бежали в тепло пить чай, который Аликс разливала сама. Чем не райское житьё?

— Никто не держит вас здесь силой, государь. Мы вас только охраняем, — повторял ему комендант дома Яковлев, не забывая и о прежнем его титуле.

Казалось, вопрос освобождения был решён. Для чего же их стеречь, если он сам ушёл от власти? Они будут жить, в этом нельзя сомневаться.

В Екатеринбурге условия их жизни осложнились. Для чего их было перевозить сюда из Тобольска, не мог понять он. К тому же стали уезжать сами, и куда-то исчезать их верные друзья и слуги — фрейлины Аликс, гувернёр и няня дочерей.