Николай. Спасти царя - Анна Милова

Дочери клеили с свои альбомы семейные фотокарточки — в семье у каждого был личный фотографический аппарат.

— Опять я получилась дурно, а всё от того, что Настя рядом скорчила рожицу, — жаловалась Таня на свой снимок.

— Ты ещё хороша, а я тут с papan у виноградника пухлая, как медведь, — смеялась Мария.

Прелестные дочери взрослели, и всё чаще он тревожился о детях. А вдруг они полюбят молодых людей не знатного рода? Что скажет Аликс? Похоже, что в пятнадцатилетнюю Ольгу уже влюблён один мичман их яхты «Штандарт».

Он подумал, что совсем скоро у детей начнётся личная, возможно, и тайная жизнь. И, конечно, она будет счастливее, чем у него — так надеется любой отец.

— О чём ты думаешь, милый? — спросила его Аликс. Они лежали вдвоём на кровати. Ночью в их спальню доносился шорох волн, и ей не спалось.

— Так, о девочках. Будут ли они счастливы так же, как и мы? Вряд ли. Как мало сейчас достойных людей, так изменился мир.

Размышляя о чём-то другом, она молчала.

— Знаешь, солнышко, а что если я, нет, даже все мы останемся здесь навсегда? — неожиданно вырвалось у него. — Ты пойми, я не в силах больше… — Он с опаской взглянул на Аликс. Пожалуй, сейчас совсем не время затевать с ней спор. Железные принципы жены «били» его, как чугунный молот.

— Вот и я тоже думаю о детях. О нашем сыне, Ники. — в её голосе послышались слёзы. — Ты же знаешь, что так нельзя! Это всё наше служение.

— Служение, пока нас отсюда не прогонят…

Манера Аликс обращаться с ним, как с мальчишкой его порой отвращала.

— Ники, ты, как Мария-Антуанетта на плахе — попросишь своего палача простить тебя за то, что ты случайно отдавил ему ногу. Ради всех святых, прекрати!

Портрет казнённой королевы Франции висел в её гостиной в Царском селе.

Аликс возмущённо поднялась с постели, но, заметив в полумраке расстроенное лицо мужа, смягчилась:

— Прости меня, дорогой! На всё воля Божья.

Она перекрестилась и встала на колени перед иконами.

Глава X

В Швейцарии Долли впервые ощутила, что до этого будто и не жила на свете, а все прожитые годы за неё прожила совсем другая женщина.

Она поняла, что это значит — быть счастливой и просыпаться с каждым солнечным утром с чувством радости. Прежде она не любила солнце, ей казалось, что, когда оно светит, все счастливы, и только одна она грустит. В детстве ей нравилось, когда шёл дождь, упруго стуча по широким летним листьям. А сейчас она стала созвучна с солнцем.

Приехав в Женеву, Долли сняла небольшой домик с садом у озера на окраине города с видом на далёкие зубцы гор. Она всегда мечтала пожить в одиночестве.

У неё забурлили дела. Раньше в России её жизнь была, как неумелая репетиция чего-то более важного, но тот мир рухнул с того момента, когда она села в поезд. Из прошлой жизни с ней осталась только верная горничная Ариша.

Муж исправно присылал Долли деньги и сухие письма, обещая, что в ближайшее время даст ей развод. Как чудесно, что всё у них обошлось без ненужных сцен: личная жизнь мужа никогда не была ей интересна, её сердце болело лишь о детях. Но почти за год после её отъезда они обменялись лишь несколькими короткими письмами — она писала им, что была должна срочно уехать на лечение. Но и без этих слабых оправданий она поняла — дети не особо желают видеть maman. Возможно, не обошлось здесь и без влияния их отца. Дочери Таша и Лиза скоро идут в пансион, а сын ещё слишком мал, чтобы выразить какие-либо желания. Долли надеялась — дети вырастут и поймут её, и простят ей её бегство — они продолжали жить в ней и после своего рождения. Дети точно будут счастливее, чем она, и жизнь у них будет совсем не та, что была у неё, когда по прихоти отца Долли её выдали замуж за Виктора.

Ей захотелось всего на свете: учиться, петь, танцевать, играть в любительском театре. Здесь сбылась её давняя мечта — в женевском университете она слушала курс всемирной истории.

А вот мужчин она совсем не замечала, и прежде в обществе не стремясь кого-то прельщать: молчаливых светских поклонников ей хватало, но Долли никогда не изменяла мужу, везде существуя в своём тесном мире. Но в Швейцарии её голубые глаза засияли волей к жизни.

Ещё в поезде Долли познакомилась с весьма необычной парой.

Её отъезд из дома был ужасен: на другой день после ссоры с мужем, к вечеру, когда детей увели гулять, они с Аришей бросились к экипажу наёмного извозчика и помчались на вокзал. Вопросов дочерей Долли опасалась больше, чем гнева мужа, и потому обманула их, сказав, что едет по магазинам. Мысль о том, что девочки больше не увидят её за ужином, рвала ей сердце.

В вагоне поезда она готова была бежать назад, но раздался свисток паровоза, и поезд дёрнулся. Долли разрыдалась. Из соседнего купе вышла незнакомая дама:

— Сударыня, Вам дурно? — услыхала она рядом спокойный голос.

— Нет, благодарю Вас, у меня всё в порядке, — ответила Долли, вытирая слёзы.

— Нет, что-то с Вам не так. Может, Вам всё-таки нужна помощь? — не унималась приятная незнакомка.

— Нет, нет! — возразила Долли. — Просто вот так глупо и бездарно я бегу от детей, мужа и самой себя. Такой вот на мне тяжкий грех, — почему-то сразу призналась она.

— Вот как? Расскажите же мне всё, — попросила её дама.

Дарья Антоновна оказалась так мила, что Долли пригласила её к себе в купе на чай. Познакомившись ближе, они проговорили о любимой музыке, литературе и живописи всю дорогу. При этом о себе она рассказывала мало, и уверяла, что в Швейцарию с мужем они едут просто отдыхать.

Долли и не заметила, как легко пересказала случайной попутчице всю свою жизнь, и даже поделилась планами на будущее.

— Не корите себя, милая! Дети со временем Вас простят, а вот простите ли Вы свою бесцельную жизнь? — утешала её Дарья Антоновна.

Пообещав друг другу не теряться, она рассталась с ними на вокзале.

Студенты женевского университета, среди которых было много русских, любили посещать разные политические собрания.

Однажды приятельница уговорила Долли составить ей компанию и вместе пойти на лекцию по политической экономии, где будут выступать и знаменитые социал-демократы из России.

В небольшом уютном зале