Николай. Спасти царя - Анна Милова

классовых врагов, а на отдыхе в своей ялтинской резиденции. И никто из них ни разу не дал и намёка злости, обиды и высокомерия в сторону их, своих возможных палачей. Дети лишь смущённо прятали глаза в ответ на остроты Войкова или грубости Белобородова. Шли всегда, покорно подчиняясь всем их приказам, не капризничая и жалуясь понапрасну.

Из всей их коммунистичекой троицы, пожалуй, только Белобородов — бывший уральский работяга и ярый враг царизма не мог смриться с тем, что Романовых оставили жить, а потом, сам с трудом шлёпая по топи болота, поднял на руки еле ковылявшего с палкой Алексея, и понёс его так, как прежде носил наследника престола только его дядька-матрос.

Они с бывшим царём несли лежащую в покрывале Александру. Войков по очереди протягивая руки, помогал идти девицам и Долли.

Пройдя болото, они вышли на солнечную поляну, уставшие, сели на сухую землю и все разом рассмеялись, улыбалась даже бывшая царица. Затем они разожгли костёр, испекли в золе картошку, ели с ней хлеб. На ночлег устроились, сделав шалаши из веток.

Тогда был такой же светлый и тёплый день.

Он курил один, привалившись к берёзе, когда к нему подошёл бывший царь.

— Яков Михайлович, простите, что я беспокою Вас, но я хотел бы сказать Вам… — робко улыбнувшись, замялся он. — Вы, наверное, удивитесь и не поверите мне, но несмотря ни на что я скажу Вам, что я теперь счастлив. Я понимаю, что это всё трудно объянить, но Вы помогаете нам… идти к Богу. И прошу Вас, не бойтесь, мы ни о чём не сожалеем. Ни об оставленной власти, ни о богатствах, ни о чём! — повторил он. Юровский ждал такого разговора и почему-то совсем не удивился. — Это всё нужно было сделать раньше, я бы и сам ушёл с котомкой из дворца бродить по свету. И даст Бог, ещё пойду. Революция, как это ни странно, сохранила мне душу, — глядя в самые его зрачки своими глубокими серыми глазами, признался ему Николай. — И ещё я хочу попросить у Вас прощения. За всё, что я делал не так. Вы смогли бы нас теперь простить? — доверчиво глядя на него, спросил бывший царь. И будто медлил, не решаясь подать свою руку красному комиссару. «И кому только в голову пришло поставить его на царство» — подумал Юровский, а вслух мягко произнёс:

— Простить вас может только трудовой народ. Ну, хотя я и не верующий, или, как вы говорите, Бог простит.

И впервые в жизни протянул свою руку и пожал ладонь бывшего владыки могучей империи.

— Договорились, Алексей. Мы решим, чем ты можешь быть нам полезен.

Весна приближалась к морю гневными, серыми штормами. Они вдвоём любили приходить на берег моря с альбомами и пастельными карандашами, и, устроившись в расщелине скалы, рисовали морские закаты.

— Посмотри — в моих тёмных волосах уже мелькают сединки. Может быть, они есть и у тебя, но в твоих светлых они не так бросаются в глаза, — смахнув со лба прядку, печалилась Татьяна.

— Мои волосы волнуют меня меньше всего, — Ольга нехотя оторвала от листа карандаш и поглядела на волны, — ты знаешь, здесь на море мне снятся совсем не райские острова из приключений, а наш Петербург. Но только он совсем не такой, каким мы видели его в последний раз. Там построены новые, многоэтажные здания, а по улицам бегают большие авто с пассажирами. И даже вместо серых, грязных волн Невы течёт чистая, лазурная, как в бассейне вода, а на набережной из купален выходят и ныряют в реку красивые спортсмены. Не знаю, но мне кажется, что я и дышать теперь стала по-другому — широко, вольно…

— Ничего необычного, — нетерпеливо отозвалась Татьяна. — Долли говорит, что вскоре в фронта на лечение сюда прибудут раненные красногвардецы и какое-то время мы будем за ними ухаживать.

— А это не опасно? — удивилась Оля, — Долли говорит, что нас никто не должен видеть.

— С тех пор мы все очень изменились, и потом мы не можем всю жизнь прожить здесь, это подозрительно. И наши комиссары не могут всегда скрывать это место и быть здесь с нами — для всех прочих они находятся на лечении в Ялте. К тому же, могу тебе одной сказать, — тихо сказала Татьяна — с моими новыми документами я собираюсь учиться на врача.

— Вот это да! — присвистнула Оля. Может, и мне с тобой.

— Рисуй лучше! — усмехнулась Таня, — я же помню, как ты боялась крови и перевязок. А у меня твёрже рука и сильнее воля.

— Как скажешь, моя «гувернантка», — вспомнив детское прозвище Тани, покорно вздохнула её старшая сестра.

Они шли по центральной площади Копенгагена. Нарядный город оживал после суровой северной зимы, и, казалось, что мирное датское королевство, как громадный «плавучий остров» живёт где-то вдали от роковых бурь мира.

— Когда мы с сёстрами приезжали к ней в гости, бабушка часто плохо говорила о maman. Тогда я страшно на неё обижалась. Но захочет ли она сама увидеть меня? — печально спросла она у своей спутницы. Закутанные в длинные плащи, с саквояжами в руках, они обе сражались с налетающим на них со всех сторон сильным ветром.

— Ну как Вы можете сомневаться, Лотта? Вы родная её внучка, молодая и уже так много пережившая женщина. Она будет просто счастлива узнать, что Вы живы! И к тому же сейчас нам не мешало бы перекусить с дороги.

В полумраке уютного кафе играла тихая музыка. За несколькими стоящими в зале столиками сидели только две пары элегантных дам и господ.

Они устроились в тёмном уголке зала, где, казалось их никто не замечает.

— Шарлотта Грин. Какое смешное имя… А Вы Хелен Унбекант. Как-будто роли в театре. Никогда не думала я, что моя жизнь станет таким приключением. Мы с сёстрами всё время думали, что выйдем замуж и будем жить, как и все другие светские дамы — с мужем, детьми, приёмами и балами. А в детстве у нас было так много учёбы — кажется, что одни уроки и были. От одной мысли о них у меня начинала болеть голова. А я хотела выступать в театре, как госпожа Красинская. Сёстры только смеялись надо мной. И однажды в Царском селе я задумала убежать из дома и поступить в Мариинский театр, — вспоминала великая княжна. — Но добежала я только до Слоновьих ворот парка, а потом так испугалась, что заблужусь и побежала обратно ко дворцу. Но всё это в прошлом, — вздохнула она.

— Наконец, я вижу