Николай. Спасти царя - Анна Милова

активно добивается призания себя единственной наследницей её «отца». Уже появляются лже-Ольги, Татьяны, Марии, и даже Алексей. Чьи-то люди опередили нас. Но, впрочем, те заграничные суммы гораздо меньше тех, что нам удалось получить здесь.

— Не суетись, Рудневский, — спокойно произнёс Сосо. Ты знаешь, кто такие люди? Это холопы у бар. А наше государство это мы, и в нашей стране нет людей. Есть каждый человек с именем и фамилией. Вот мы и будем занматься этим человеком.

Вдруг от леса донёсся громний треск сучьев. Они разом обернулись — за деревьями мелькнула чья-то тень, убегающая вглубь леса.

— Пусть уйдёт подальше, — сказал Сосо, — а мы потихоньку вернёмся к автомобилю.

Одетый в лёгкий плащ, он бодро шагал от Кремля по набережной Москвы-реки. Начинался май, и всё сильнее ощущалось приходящее с каждой весной чувство свободы и обновления. Он вспомнил, что в такой же день, в мае, после Пасхи они с Ники тайком, без охраны, просто одетые и никем не узнанные убежали гулять. Из центра города на конке они доехали до рабочей окраины Невской заставы. Ники любил «ходить в народ»: жадно ловил впечатления, наблюдая за прохожими — стайками юных девиц, гимназистов с ранцами за плечами, рабочих в синих формах.

— Как интересно было бы хоть немного пожить, как простой человек, и чтобы не ходили за мной по пятам эти несносные шпики, — мечтал наследник трона.

Среди обычных построек Обуховского завода возвышалась старая церковь «Кулич и Пасха», прозванная так в народе за чудную архитектуру — круглое, как плюшка здание храма и высокую узкую колокольню.

У храма на паперти сидела замотанная в платок бабка с большой корзиной:

— Пироги с рыбой, с капустой, с картошкой! Тёплые да вкусные, берите, дёшево отдам, — кричала она.

— Ох, а ведь сегодня четверг — рыбный день, — вспомнил Ники. — Голубушка, продай нам два самых вкусных твоих пирожка, — попросил он бабку и протянул ей серебряный рубль.

— Спаси тебя Бог, родной! Как же, бери, хоть всю корзину забирай.

— Нам подай только два, а корзину себе оставь. Наторгуешь ещё. Ты лучше помолись за нас.

— Как звать вас, мои хорошие? — с умилением глядя на Ники, спросила она.

— Николаем, — признался он, а его, — он показал рукой на Гришу, — Григорием.

— Николай да Григорий, храни вас Бог! Погоди-ка, родной, — она вдруг крепко ухватила Ники за его холёную ладонь, — рука-то у тебя какая, белая, — вертела и разглядывала она её. Ники смущённо молчал. — И вены на ней синие, тёмные, как реки. Вот что я тебе скажу — она пристально поглядела в его глаза, — жизнь твоя в первой части будет светлая, изобильная, но всё как-то маяться ты в ней будешь, а вот вторая половина тёмная, и сам ты в ней как-будто в тень уйдёшь. Да и у тебя, — она коснулась Гришиной руки — точно так же. Связаны будут ваши жизни. Вот так, голубчики мои. Ну, ступайте с Богом!

— Слыхал? — повеселел Ники, — но не беда: вот женюсь на Аликс и вся моя жизнь сразу станет светлой.

— А вот я никогда не женюсь, и моя жизнь никогда не будет тёмной, — смеялся Гриша.

— Твоя будет серо-буро-малиновая, — вспомнил Ники свою любимую мальчишескую фразу.

Они ещё долго веселились и о чём-то болтали. Потом гуляли по набережной Невы и сели на «паровик» — крошечный пассажирский пароходик, и доплыли на нём до пристани Зимнего дворца. Уже темнело, и, казалось, что сама весна разлилась свежестью в тёплом воздухе. Сколько же лет назад это было…

Он принял у Якова Юровского упакованные в ящики их ценные вещи, дневники и письма, альбомы с фотографиями, которые взять с собой они не могли. Фотокарточки, многие из которых он видел впервые, разглядывал с удовольствием, но к документам царя так и не прикоснулся — он считал неэтичным прочесть то, что записывал Ники в своём личном дневнике.

Сам он жив, и поселился под чужим именем в Дивеевском монастыре Серафимо-Саровского монастыря — такова была его воля. Когда-то там с женой они так горячо молились о даровании им наследника. Иосиф Сталин велел сохранить этот собор, как «памятник русской архитектуры». Там устроили школу для рабочих.

Жив и Алёша. Начал служить в Ленинграде в партии под чужим именем и с новой биографией — ныне он сын питерского рабочего Николая Косенко. Возможно, он станет дипломатом — с его знаниями иностранных языков и этикета это не сложно. Иосиф высоко его ценит и помогает ему во всём.

В последний раз он видел Ники в день его отречения. Он выполнил то, что обещал ему тогда — что бы с ними не случилось, он будет жить. И что бы то ни было, советская власть, пусть и тайно, не очернила себя убийством бывшего царя.

«Моя миссия окончена» — легко выдохнул он.

Не замечая ничего вокруг, он не заметил, как добрёл до своего дома и вошёл под арку. Жаль, что сегодня не встретит его там Долли — но это лишь на время, но он всё равно не переедет в Кремль, как настойчиво просит его Сталин.

Он кожей учуял за спиной чьи-то еле слышные шаги, рядом с ним будто пробежал лёгкий ветерок, и что-то сильно рвануло его сзади. Он догадался, что его убивают, но не закричал, лишь попытался вырваться из сильной, давящей его шею петли, но его горло резко сузилось. Всё вокруг было тихо. Он сделал ещё пару шагов, потом громко захрипел, и, обессилев, повалился на стену дома.

Седая, полная женщина в монашеском одеянии, опершись на палку, стояла на крыльце бревенчатого домика у лесного озера, и недоверчиво глядела вдаль. К ней, щелкая каблучками по аллее, приближалась высокая молодая дама в тёмных очках, в изящной шляпке с пером на тёмных кудрях и в модном платье с низкой талией. Подойдя к монахине, она молча остановилась. Глаза той расширились от изумления, она зашаталась, и едва не упала, но дама бросилась её поддержать.

— Вы и есть та самая Доминика, которая искала встречи со мной? — тяжело дыша, спросила монахиня.

— Да, — снимая с глаз очки, твёрдо ответила дама.

— Нет, дитя моё! Кем бы Вы мне не назвались, но ваши серые глаза и этот дивный голос я узнаю и через тысячу лет даже в царствии Божьем. Невероятно… Она, прикоснувшись своей рукой к упрямому подбородку дамы, разглядывала её лицо.

— Нет-нет! — Дама строго покачала головой. — Аня, прости, но нам не позволено рассказать о том, кто мы даже на исповеди. Никто не должен знать, где мы живём, и