Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

могут быть либеральные демократии на самом деле, – урок, которым иногда пренебрегали в пьянящей атмосфере 1960-х. Чистый эффект мнимо революционной подрывной деятельности в самом сердце Западной Европы заключался не в поляризации общества, как рассчитывали террористы, а скорее в том, что она заставила политиков всех сторон объединиться в рамках безопасного компромисса.

В плане интеллектуальной жизни 1970-е годы оказались самым удручающим десятилетием XX века. В какой-то мере такое положение можно отнести к обстоятельствам, описанным в этой главе: резкий и продолжительный экономический спад вместе с широко распространенным политическим насилием способствовали возникновению стойкого ощущения, что «хорошие времена» Европы ушли, возможно, надолго. Большинство молодых людей теперь меньше заботило изменение мира, чем поиск работы: увлечение коллективными амбициями уступило место одержимости личными потребностями. В более угрожающем мире обеспечение собственных интересов преобладало над продвижением общих дел.

Нет сомнений, что эта перемена в настроении также была ответом на пьянящую вседозволенность предыдущего десятилетия. Европейцы, которые еще недавно наслаждались невероятным взрывом энергии и оригинальности в музыке, моде, кино и искусстве, теперь могли на досуге поразмышлять о цене своих недавних кутежей. Казалось, не столько идеализм шестидесятых так быстро устарел, сколько невинность тех дней: чувство, что все, что можно вообразить, осуществимо, что все, что можно сделать, получится, и что расширение границ – моральных, политических, юридических, эстетических – по сути своей привлекательно и продуктивно. В то время как шестидесятые отмечены наивным, самодовольным импульсом верить, что все происходящее – ново, а все новое – значительно, семидесятые вошли в историю как период цинизма, утраченных иллюзий и сократившихся ожиданий.

Посредственные времена, писал Альбер Камю в «Падении», порождают пустых пророков. 1970-е годы были как раз таким временем. Они стали печальной порой, которая пришла после больших надежд и грандиозных идей недавнего прошлого, не способной предложить ничего, кроме пустых повторений и продолжений старых мыслей. Это был, вполне осознанно, отрезок «пост-всего» с туманными перспективами. Как заметил в то время американский социолог Дэниел Белл, «использование дефисного префикса пост- указывает на ощущение жизни в промежуточное время». Как описание реального мира – «послевоенного», «постимперского» и совсем недавно «постиндустриального» – этот термин применялся, даже если и оставлял неопределенность в понимании, что может за этим последовать. Но когда он применялся к категориям мышления – «постмарксистский», «постструктуралистский» и, наиболее туманное прилагательное из всех, «постмодернистский» – это добавляло еще больше неясностей к и без того запутанному времени.

Культура шестидесятых была рационалистической. Несмотря на легкие наркотики и утопические кутежи, социальная мысль эпохи, как и ее музыка, действовала в знакомом и связном регистре, просто «расширенном». Она также была поразительно коммунитаристской: предполагалось, что студенты, как и «рабочие», «крестьяне», «чернокожие» и другие сообщества, связаны друг с другом общими чертами и интересами, отделяющими их от остального общества. Проекты шестидесятых, какими бы фантастическими они ни были, предполагали отношения между личностью и классом, классом и обществом, обществом и государством, которые показались бы знакомыми по своей форме, если не по содержанию, теоретикам и активистам любого отрезка предыдущего столетия.

Культура семидесятых обратилась не к коллективу, а к личности. В шестидесятые антропология вытеснила философию как ключевую дисциплину, а теперь ее место заняла психология. В шестидесятые понятие «ложного сознания» широко использовалось молодыми марксистами для объяснения неспособности рабочих и других освободиться от отождествления себя с капиталистическими интересами. В извращенном варианте эта идея сформировала, как мы видели, основную предпосылку левого терроризма. Но она также обрела любопытную последующую жизнь в менее политизированных кругах: адаптируя базовый марксистский язык к фрейдистским сюжетам, самозваные «постфрейдисты» теперь подчеркивали необходимость освобождения не социальных классов, а совокупных индивидуальных субъектов.

Теперь в Западной Европе и Северной Америке появились теоретики освобождения, чьей целью было освободить человека не от социально навязанных оков, а от созданных им самим иллюзий. Сексуальный вариант этой темы – идея о том, что социальное и сексуальное подавления неразрывно связаны, – считался уже трюизмом в определенных кругах конца шестидесятых. Но Маркузе или Вильгельм Райх явно вели свою родословную и от Фрейда, и от Маркса – стремясь к коллективной трансформации через индивидуальное освобождение. С другой стороны, последователи Жака Лакана или современные теоретики феминизма, такие как Кейт Миллетт и Энни Леклерк, были одновременно и менее, и более амбициозны. Их не слишком интересовали традиционные проекты социальной революции (которые феминистки правильно отождествляли с политическими движениями, возглавляемыми мужчинами и созданными в первую очередь для мужчин). Вместо этого они стремились подорвать само понятие человеческого субъекта, которое когда-то лежало в их основе.

За таким мышлением скрывались два широко распространенных предположения, активно разделявшихся интеллектуальным сообществом того времени. Первое заключалось в том, что власть основывалась не на контроле над природными и человеческими ресурсами, как предполагало большинство социальных мыслителей со времен Просвещения, а на монополии на знание: знание о природном мире, об общественной сфере, о себе, а в первую очередь о том, как само знание производится и легитимизируется. Сохранение власти в этом понимании основывалось на способности тех, кто контролирует знание, поддерживать этот контроль за счет других, подавляя противоречащие ему «знания».

Это описание человеческого состояния широко и правильно ассоциировалось с трудами Мишеля Фуко. Но при всем своем эпизодическом обскурантизме Фуко был в основе своей рационалистом. Его ранние сочинения довольно близко следовали почтенному марксистскому утверждению: чтобы освободить рабочих от оков капитализма, нужно сначала заменить описание истории и экономики, созданное буржуазным обществом в корыстных интересах, чем-то иным. Короче говоря, нужно заменить революционным знанием, так сказать, знание хозяев: или, на языке Антонио Грамши, столь модном несколькими годами ранее, бороться с «гегемонией» правящего класса[496].

Второе предположение, которому суждено было еще сильнее закрепиться в интеллектуальной моде, пошло значительно дальше. Это было соблазнительное и настойчивое требование отбросить не только старые убеждения, но и саму возможность таких убеждений. Любое поведение, любое мнение, любое знание должно рассматриваться с подозрением, именно потому, что оно было социально получено и, следовательно, политически инструментально. Сама идея того, что суждения или оценки могут быть независимыми от человека, их выносящего, стала рассматриваться в определенных кругах как выражение и представление партийной (и неявно консервативной) социальной позиции.

Все итерации суждения или взглядов в принципе допускалось сводить к такому подходу. Даже критически настроенные интеллектуалы могли быть «позиционированы» подобным образом. По словам французского профессора социологии Пьера Бурдье, самого влиятельного европейского представителя новой социологии знания, «профессорский дискурс» – это всего лишь выражение «угнетенной фракции господствующего класса». Но этот соблазнительно подрывной способ позиционирования всех знаний и мнений не раскрывал, как определить, является ли один «дискурс» более истинным, чем другой. Дилемма разрешалась путем рассмотрения «истины» как социальной категории – позиция, которая вскоре станет модной во многих