Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

богатую добычу еженедельным телевизионным шоу, таким как Spitting Image или французское Bebête Show, где ведущие политики регулярно подвергались таким насмешкам и презрению, которые были бы немыслимы несколько лет назад (и до сих пор остаются таковыми в Соединенных Штатах). Сатирики и политические комики заменили писателей и художников в качестве интеллектуальных героев момента. Когда в начале 1980-х французских студентов спросили, какими общественными деятелями они больше всего восхищаются, комментаторы постарше были шокированы, узнав, что место покойного Жана-Поля Сартра занял Колюш, грубый и распущенный телевизионный комик, который сардонически признал новообретенное положение, баллотировавшись на пост президента страны.

Однако те же самые общественные телеканалы, что транслировали острые и непочтительные пародии на народную культуру и культуру среднего класса, также обильно снабжали юмористов сырьем. Возможно, наиболее прославленным объектом насмешек было «Евровидение», ежегодный телевизионный конкурс, впервые прошедший в 1970 году. Коммерческое мероприятие, представленное как триумф новой технологии – одновременной трансляции на несколько стран, – к середине семидесятых привлекло сотни миллионов зрителей. «Евровидение», где малоизвестные и неизвестные певцы со всей Европы исполняли типовой и легко забываемый материал, прежде чем почти наверняка вернуться в безвестность, из которой они ненадолго появились, был настолько ошеломляюще банальным по замыслу и исполнению, что бросал вызов пародии. Он казался бы устаревшим и 15 лет назад. Но именно по этой причине конкурс возвещал о чем-то новом.

Энтузиазм, с которым «Евровидение» продвигало и восхваляло безнадежно устаревший формат и поток неумелых исполнителей, отражал растущую культуру ностальгии, тоскливой и разочарованной. Если панк, постмодерн и пародия были одним ответом на путаницу лишившегося иллюзий десятилетия, то другим стало «ретро». Французская поп-группа Il Était Une Fois («Жили-были») щеголяла в одежде 1930-х годов – одном из многих недолговечных возрождений моды от «бабушкиных юбок» до неоэдвардианских причесок «новых романтиков» – последние входили в моду во второй раз за три десятилетия. В одежде и музыке (и зданиях) соблазн перерабатывать старые стили – смешивать и сочетать их без особой самоуверенности – заменил инновации. Семидесятые, время самоанализа и проблем, оглядывались назад, а не смотрели вперед. Эра Водолея оставила после себя сезон подражания.

XV. Политика в новом ключе

«Я заявляю, что сделала аборт».

Симона де Бовуар (и еще 342 женщины), 5 апреля 1971 г.

«В течение жизни максимум одного поколения французская и итальянская коммунистические партии либо порвут свои связи с Москвой, либо утратят свое значение».

Денис Хили (1957)

«С этим Договором не потеряно ничего из того, что не было бы давно проиграно».

Канцлер Вилли Брандт, август 1970 г.

«Когда два государства хотят установить наилучшие отношения, они часто стремятся к высшей общей банальности».

Тимоти Гартон-Эш

В 1970-х годах политический ландшафт Западной Европы начал распадаться и фрагментироваться. После окончания Первой мировой войны основная политика разделилась между двумя политическими «семьями», левыми и правыми, которые в свою очередь раскололись на «умеренных» и «радикалов». С 1945 года обе стороны сблизились, но в корне картина не изменилась. Спектр политических возможностей, доступных европейским избирателям в 1970 году, был знаком их бабушкам и дедушкам.

Долговечность политических партий Европы проистекала из замечательной преемственности в экологии их электората. Выбор между лейбористами и консерваторами в Великобритании или социал-демократами и христианскими демократами в Западной Германии больше не отражал серьезных разногласий по поводу конкретных политических курсов, не говоря уже о глубоких предпочтениях в отношении «образа жизни», как их стали называть. В большинстве мест это было отзвуком давних, межпоколенческих привычек голосовать за конкретную партию, определяемых классом, религией или местом жизни электората, а не партийной программой. Мужчины и женщины голосовали так же, как это делали их родители, в зависимости от того, где они жили, работали и сколько зарабатывали.

Но под поверхностной преемственностью происходил тектонический сдвиг в политической социологии европейских избирателей. Блок голосов белых мужчин из рабочего класса – универсальная основа поддержки коммунистических и социалистических партий – сокращался и раскалывался. Во многом таким же образом «идеально-типичный» традиционный избиратель консерваторов – пожилая женщина, посещающая церковь, больше не мог считаться ядром электората христианских демократов или консервативных партий. В той степени, в которой они сохранялись, такие традиционные избиратели теперь не составляли большинства. Почему?

Во-первых, социальная и географическая мобильность в послевоенные десятилетия «разбавила» фиксированные категории общества почти до неузнаваемости. Христианский избирательный блок в сельской Западной Франции или в маленьких городах Венето, пролетарские промышленные оплоты Южной Бельгии или Северной Англии теперь были расколоты и фрагментированы. Люди больше не жили в тех же местах, что и их родители, и часто выполняли совершенно другую работу. Неудивительно, что они также видели мир по-другому; их политические предпочтения начали отражать эти изменения, хотя поначалу медленно.

Во-вторых, процветание и социальные реформы 1960-х и начала 1970-х годов фактически исчерпали программы и образы будущего у традиционных партий. Их успех лишил как умеренных левых, так и умеренно правых политиков убедительной повестки дня, особенно после волны либеральных реформ 1960-х. Институты самого государства не оспаривались, как и общие цели экономической политики. Оставалось только отладить трудовые отношения, принять законы против дискриминации в сфере жилья и занятости, расширить образовательные учреждения и тому подобное: серьезное общественное дело, но вряд ли предмет широких политических дебатов.

В-третьих, появились альтернативные варианты политической лояльности. Этнические меньшинства, часто нежеланные в белых рабочих общинах Европы, куда они прибыли, не всегда приглашались в местные политические или трудовые организации, и их политика отражала это исключение. И, наконец, политика поколения шестидесятых внесла в общественное обсуждение проблемы, совершенно незнакомые старой политической культуре. «Новые левые», возможно, не имели программы, но у них не было недостатка в темах. Прежде всего, они ввели в политику новые сообщества. Увлечение сексом и сексуальностью естественным образом привело к сексуальной политике; женщины *************** ************** *********** *********** ************** *********** *******[502], стали законными историческими субъектами с правами и требованиями. Молодежь и ее энтузиазм вышли на сцену, особенно когда возрастной ценз для участия в выборах во многих местах снизился до 18 лет.

Процветание того времени способствовало смещению внимания людей с производства на потребление, с потребностей существования на качество жизни. В разгар шестидесятых мало кто беспокоился о моральных дилеммах процветания – его бенефициары были слишком заняты, наслаждаясь плодами своей удачи. Но через несколько лет многие – особенно представители образованной молодежи Северо-Западной Европы – стали смотреть на коммерциализацию и материальное благополучие пятидесятых и шестидесятых как на обременительное наследство безвкусных товаров и ложных идеалов. Цена современности, по крайней мере, для ее основных участников, начала казаться довольно высокой, а «затерянный мир» их родителей и дедушек и бабушек – весьма привлекательным.