Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Успех немецких Зеленых не удалось немедленно повторить в других странах, хотя со временем австрийская и особенно французская партии добились довольно приличных результатов. Пример западных немцев, пожалуй, был необычен. В те годы они все больше отдалялись от источников своего собственного послевоенного возрождения: между 1966 и 1981 годами доля населения, которая благосклонно относилась к «технологиям» и их достижениям, резко упала с 72 % до 30 %. Западногерманские Зеленые также выиграли благодаря немецкой системе пропорционального представительства, посредством которой даже довольно мелкие партии могли пройти в региональные и федеральные парламенты – хотя сходная система в Италии мало что сделала для защитников окружающей среды: к 1987 году итальянские «зеленые» получили менее миллиона голосов и всего 13 мест из 630. В Бельгии две экологические партии (франкоязычная и фламандская) также неуклонно улучшали свои позиции: получив 4,8 % голосов при своем первом появлении в 1981-м, они в дальнейшем стабильно росли и превысили 7,1 % в 1987 году. В Великобритании, однако, избирательная система была разработана так, чтобы ставить в невыгодное положение мелкие или маргинальные партии, что она и сделала.

В Скандинавии перспективы партий «одной темы», таких как защитники окружающей среды (или пацифисты, или феминистки), были ограничены способностью их интеграции со стороны существующих политических групп. Зачем «тратить» голоса на «зеленых», когда социал-демократы или аграрные партии предположительно разделяют схожие интересы? Энвайронментализм в Норвегии, например, был по крайней мере так же широко распространен, как и в Германии, – еще в 1970 году планы лейбористского правительства по эксплуатации крупнейшего водопада Северной Европы – в Мардоле за полярным кругом – для генерации электроэнергии вызвали широкое национальное возмущение и поспособствовали появлению экологического направления в политике Норвегии. Но ни «дело Мардолы», ни последующие протесты против развития атомных электростанций так и не переросли в отдельное политическое движение: демонстрации – и компромиссы – обсуждались в рамках правящего большинства.

«Зеленые» добились немного большего успеха в Швеции, где они наконец вошли в парламент в 1988 году, и в Финляндии, где отдельные защитники окружающей среды впервые победили на выборах в 1987 году и только затем в следующем году сформировали Ассоциацию зеленых, энвайронменталистскую партию (не так уж удивительно, что финские «зеленые» добились гораздо большего успеха на процветающем, городском, «яппи»[515] – юге страны, чем в более бедном, сельском центре и на севере). Но Финляндия и Швеция имели свои особенности: пацифисты, феминистки, защитники окружающей среды, инвалиды и другие активисты «одной проблемы» были настолько уверены в общей благоприятности культурной среды для своих интересов, что могли позволить себе отделиться от основного течения и рисковать распадом своих сторонников без угрозы как для правящего большинства, так и для перспектив собственной повестки.

Партии «одной темы», как мы видели, часто возникали в результате кризиса, скандала или непопулярного предложения: так, австрийские защитники окружающей среды, в той мере, в какой они стали национальной силой, были обязаны своим возникновением ожесточенному противостоянию с властями из-за предложения 1984 года построить гидроэлектростанции в заболоченном лесу в Хайнбурге на востоке Австрии. Последовавшая за этим конфронтация между коалиционным правительством во главе с социалистами и активистами-экологами дала мощный импульс делу «зеленых». И хотя правительство впоследствии отступило, инцидент привел к резкому росту поддержки «зеленых» со стороны разочарованных социалистических избирателей, особенно интеллектуалов и либеральных профессионалов.

Распространение партий и программ «одной темы» и их постепенное поглощение политическим мейнстримом нанесли урон, в частности, традиционной организации левых. Коммунистические партии в Западной Европе, подорванные постоянным размыванием их пролетарского электората и дискредитированные вторжением в Чехословакию, были наиболее уязвимы. Французскую коммунистическую партию возглавляли полунепреклонные сталинисты, которые никогда по-настоящему не дистанцировались от событий 1956 года, не говоря уже о событиях 1968 года. Партия, по сути своей консервативная и подозрительная к любой проблеме или людям, которых она не могла подчинить и контролировать, видела, как ее доля голосов неуклонно падала на каждых выборах: с послевоенного пика в 28 % в 1946 году до 18,6 % в 1977 году и затем, с головокружительной скоростью, до менее чем 10 % на выборах 1980-х годов.

У итальянских коммунистов дела обстояли гораздо лучше. Если французский коммунизм был посредственным и непривлекательным – отражая в этом, как и почти во всем остальном, рабское подражание советскому образцу, – то ИКП (Итальянская компартия), от Пальмиро Тольятти до Энрико Берлингуэра (являвшегося секретарем партии с 1972 года до своей ранней смерти в возрасте 62 лет в 1984 году), была одарена умными и даже привлекательными лидерами. Обе партии, как и любая другая коммунистическая организация, сильно зависели от советского финансирования. Между 1971 и 1990 годами советские агентства направили 50 миллионов долларов французским коммунистам, 47 миллионов долларов итальянцам[516]. Но итальянцы, по крайней мере, выразили публичное неодобрение вопиющих советских действий – в частности, вторжения в Чехословакию.

(Относительную) автономию итальянских коммунистов дополнило решение Берлингуэра в 1973 году посвятить свою партию защите итальянской демократии, даже если это означало отказ от прямой оппозиции христианским демократам: это был так называемый «исторический компромисс». Подобный сдвиг частично произошел из-за шока, вызванного государственным переворотом 1973 года в Чили, который убедил Берлингуэра и других коммунистических интеллектуалов, что даже если коммунисты получат парламентское большинство, им никогда не позволят – ни американцы, ни их союзники в итальянских военных, деловых и церковных кругах – сформировать собственное правительство. Но это также стало реакцией, как мы видели в предыдущей главе, на вполне реальную угрозу самой итальянской демократии со стороны правых и левых террористов, для которых Коммунистическая партия была таким же врагом, как и итальянское государство.

Эти изменения принесли временные электоральные дивиденды. Число коммунистических избирателей в Италии неуклонно росло – с 6,7 миллиона голосов на выборах 1958 года до 9 миллионов в 1972 году и достигло пика четыре года спустя, на выборах в июне 1976 года, когда ИКП набрала 12,6 миллиона голосов и получила 228 парламентских мест. Имея 34,4 % голосов, она отставала всего на четыре процентных пункта и 34 места от правящих христианских демократов – невероятный результат для западной коммунистической партии. ИКП сделала убедительную попытку представить себя как «системную» партию и, возможно, даже (как опасались Генри Киссинджер и многие иностранные наблюдатели) как выжидающее альтернативное правительство[517].

Новый подход итальянской компартии и менее убедительные попытки французской компартии подражать ее успеху, если не ее идеям, стали известны как «еврокоммунизм» – термин, впервые введенный в оборот на встрече итальянских, французских и испанских коммунистов в ноябре 1975 года и получивший официальное распространение благодаря испанскому генеральному секретарю Сантьяго Каррильо в его эссе 1977 года «Еврокоммунизм и государство». Испанская компартия только-только выходила из подполья, где оставалась десятилетиями, и ее лидеры стремились продемонстрировать свои демократические убеждения. Как и их итальянские товарищи, они понимали, что лучший способ добиться этого – дистанцироваться и от современного Советского Союза, и, что более важно, от их общего ленинского прошлого.

«Еврокоммунизм»