Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

года участники Хельсинкской конференции разработали конвенции, составили проекты соглашений, предложили меры «укрепления доверия» для улучшения отношений между Востоком и Западом и т. д. В августе 1975 года Хельсинкские соглашения были единогласно одобрены и подписаны.

На первый взгляд, Советский Союз был основным бенефициаром Соглашения. В Заключительном акте в соответствии с Принципом I договорились, что «государства-участники будут уважать суверенное равенство и своеобразие друг друга, а также все права, присущие их суверенитету и охватываемые им, в число которых входит, в частности, право каждого государства на юридическое равенство и территориальную целостность». Более того, в Принципе VI государства-участники обязались «воздерживаться от любого вмешательства, прямого или косвенного, индивидуального или коллективного, во внутренние или внешние дела, входящие во внутреннюю компетенцию другого государства-участника, независимо от их взаимоотношений».

Брежнев и его коллеги не могли желать большего. Мало того, что политические разделения послевоенной Европы теперь были официально и публично признаны, суверенитет и территориальная целостность ГДР и других режимов-сателлитов официально санкционированы, западные державы впервые отреклись от всякого «вооруженного вмешательства или угрозы такого вмешательства против другого государства-участника». Конечно, шансы того, что НАТО или США когда-либо действительно вторгнутся в Советский блок, давно уже выглядели ничтожными: единственной страной, которая в самом деле участвовала в таком вооруженном вмешательстве после 1948 года, был сам Советский Союз… дважды.

Но тот факт, что Кремль придавал такое значение положениям Хельсинкских соглашений, включая Принцип IV, подтверждавший, что «участники будут уважать территориальную целостность каждого из государств-участников», иллюстрировал извечную неуверенность Москвы. Договоренностями с Западной Германией и Хельсинкскими соглашениями, которые задним числом подтверждали и санкционировали все полученное в Потсдаме, Советский Союз наконец достиг своих целей и мог быть спокоен. Взамен, как казалось, западные участники Конференции искали и получили лишь немногим больше, чем не вызывающие возражений формальные положения: социальное, культурное и экономическое сотрудничество и обмены, добросовестное партнерство для решения текущих и будущих разногласий и т. д.

Но в так называемую «третью корзину» Хельсинкских принципов был также включен список прав не только государств, но и лиц и народов, сгруппированных в Принципы VII («Уважение прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии и убеждений») и VIII («Равноправие и самоопределение народов»). Большинство политических лидеров, подписавших эти положения, уделили им мало внимания – по обе стороны железного занавеса обычно считалось, что они лишь дипломатическая показуха, подачка общественному мнению и в любом случае не имеют законной силы: согласно принципам IV и VI, посторонние не могли вмешиваться во внутренние дела подписавших государств. Как заметил в то время один озлобленный чешский интеллектуал, Хельсинки на практике стали повторением принципа «чья власть, того и вера»[524]: в пределах своих границ правители снова получили разрешение обращаться со своими гражданами так, как им хотелось.

Но получилось не так. Большинство договоренностей и протоколов Хельсинки 1975 года просто снабдили красивой оберткой существующие международные соглашения. Но Принцип VII не только обязывал подписантов «уважать права человека и основные свободы, включая свободу мысли, совести, религии или убеждений для всех, без различия расы, пола, языка или религии». Он также предписывал всем 35 государствам «содействовать и поощрять эффективное осуществление гражданских, политических, экономических, социальных, культурных и других прав и свобод» и «признавать и уважать свободу человека исповедовать и практиковать, единолично или совместно с другими, религию или убеждения, действуя в соответствии с велениями своей совести».

Из этого многословного и, как казалось, беззубого перечня прав и обязанностей родилась Хельсинкская федерация по правам человека. В течение года после получения долгожданного соглашения на международной конференции советские лидеры столкнулись с растущим и в конечном итоге неконтролируемым расцветом кружков, клубов, сетей, хартий и лиц, которые требовали «всего лишь», чтобы их правительства придерживались буквы договоров и – как предписано Заключительным актом – «выполняли свои обязательства, изложенные в международных декларациях и соглашениях в этой области». Брежнев был прав, рассчитывая, что Генри Киссинджер и его трезвомыслящие преемники серьезно отнесутся к положениям о невмешательстве, согласованным в Хельсинки, но ему не приходило в голову (как и Киссинджеру), что другие могут не менее серьезно отнестись к более утопическим параграфам этого договора[525].

В краткосрочной перспективе советские власти и их коллеги в Восточной Европе, безусловно, могли достаточно легко подавить любые голоса, поднимаемые в защиту индивидуальных или коллективных прав: в 1977 году лидеры Украинского Хельсинкского союза были арестованы и приговорены к срокам от трех до пятнадцати лет. Но само значение, которое коммунистические лидеры возложили на «Хельсинки» как источник международной легитимности своих режимов, теперь будет преследовать их: ссылаясь на собственные недавние обязательства Москвы, критики (внутри страны и за рубежом) теперь могли оказывать общественное давление на советские режимы. Против такого рода оппозиции жестокие репрессии были не просто неэффективны, но и, в той мере, в какой они становились общеизвестными, обречены на провал. Угодившие в западню собственного цинизма, Леонид Брежнев и его коллеги непреднамеренно открыли брешь в своей же обороне. Вопреки всем ожиданиям, она оказалась смертельной.

XVI. Время перехода

«При взгляде назад становится понятно: нашей самой большой ошибкой было то, что мы позволили выборам состояться. Наше падение можно проследить оттуда».

Революционер Отелу Сарайва де Карвалью

«Испания – это проблема, Европа – это решение».

Хосе Ортега-и-Гассет

«Европа – это не только материальные результаты, это дух. Европа – это состояние ума».

Жак Делор

В Северной Европе внутренние и международные изменения разыгрывались на постоянном фоне отношений великих держав и разделения этой части света на Восток и Запад. Но в Средиземноморской Европе доминировали проблемы местного характера. До начала 1970-х годов Испания, Португалия и Греция находились на периферии Европы не только в географическом смысле. Хотя они были «западными» в холодной войне (Португалия и Греция – члены НАТО), все три страны в остальном стояли довольно обособленно. Их экономики – сильно зависящие от денежных переводов, приходивших от излишков сельской рабочей силы, работающих за границей, и растущей туристической отрасли – напоминали экономики других стран южного периметра Европы: Югославии или Турции. Уровень жизни на юге Испании и в большей части Португалии и Греции был сопоставим с уровнем жизни в Восточной Европе и государствах развивающегося мира.

Все три страны управлялись в начале 1970-х годов авторитарными правителями того типа, который больше известен в Латинской Америке, чем в Западной Европе; политические преобразования послевоенных десятилетий, казалось, в значительной степени обошли их стороной. В Португалии, которой Антониу Салазар правил с 1932 по 1970 год, и в Испании, где генерал Франко устроил военный переворот в 1936 году и правил безраздельно с 1939 года до своей смерти в 1975 году, иерархии власти будто оставались неизменным с прежней эпохи. В Греции военная клика свергла короля и парламент в 1967 году: с тех пор страна находилась в руках хунты полковников. Призрак нестабильного прошлого гнетуще нависал над мрачными