Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

дискредитировавшей себя монархии, и когда 69,2 % проголосовавших потребовали ее отмены, он взялся руководить созданием республики. Чтобы избежать отчуждения военных, Караманлис сопротивлялся призывам к чистке армии, предпочитая навязать раннюю отставку наиболее скомпрометированным старшим офицерам, одновременно вознаграждая и продвигая по службе лоялистов[532].

Устранив монархию и нейтрализовав армию, Караманлис должен был заняться незаконченным делом Кипра. Ни он, ни его преемники не собирались вновь поднимать вопрос об Энозисе, но и не могли публично игнорировать присутствие Турции на острове, даже после возвращения туда Макариоса в декабре 1974 года. В значительной степени символическим шагом, который получил широкое одобрение внутри страны как слева, так и справа, стал выход Греции из военной организации НАТО на следующие шесть лет в знак протеста против поведения другого члена Альянса. Греко-турецкие отношения вступили в ледниковый период, отмеченный односторонним провозглашением турецким меньшинством в феврале 1975 года «Турецкого федеративного государства Кипра» (признанного только самой Турцией) и единичными дипломатическими размолвками из-за территориальных претензий в восточной части Эгейского моря.

Таким образом, сам Кипр стал объектом международной озабоченности, поскольку дипломаты и юристы ООН десятилетиями бесплодно пытались разрешить разногласия на острове. Тем временем греческие политики были освобождены от ответственности за дела острова (хотя внутренняя политика по-прежнему заставляла их выражать постоянный интерес к его судьбе) и могли обратиться к более перспективным горизонтам. Менее чем через год после падения полковников, в июне 1975 года, правительство в Афинах официально подало заявку на вступление в ЕЭС. 1 января 1981 года Греция стала полноправным членом Сообщества, что многие в Брюсселе сочли достойным сожаления триумфом надежды над мудростью.

В отличие от Греции, Португалия до недавнего времени не имела даже зачатков демократии. Авторитарный режим Салазара был весьма своеобразно и сознательно ретроградным даже по стандартам той эпохи, когда он впервые пришел к власти в 1932 году. В своем сочетании строгого клерикализма, корпоративных институтов и сельской неразвитости Португалия довольно сильно напоминала Австрию после 1934 года. Вполне понятно, что послевоенную Португалию облюбовали французские пенсионеры, ностальгирующие по вишистской Франции, – Шарль Моррас, опальный лидер Action Française, пользовался значительным уважением Салазара и переписывался с ним до своей смерти в 1952 году[533].

Общий уровень жизни в Португалии Салазара больше соответствовал современной Африке, чем материковой части Европы: годовой доход на душу населения в 1960 году составлял всего 160 долларов (по сравнению, например, с 219 долларами в Турции или 1453 долларами в США). Богатые были действительно очень богаты, детская смертность – самой высокой в Европе, а 32 % населения оставалось неграмотным. Салазар, экономист, который несколько лет читал лекции в Университете Коимбры, не только не смущался отсталостью Португалии, но и видел в ней ключ к стабильности – узнав, что на ангольских территориях Португалии обнаружена нефть, он лишь заметил: «Как жаль».

Как и румынский диктатор Чаушеску, Салазар был одержим идеей избежать долгов и добросовестно балансировал каждый годовой бюджет. Фанатичный меркантилист, он накопил необычайно высокие золотые запасы, которые старался не тратить ни на инвестиции, ни на импорт. В результате его страна оказалась заперта в нищете, большая часть населения работала на маленьких семейных фермах на севере и в латифундиях на юге. Без местного капитала, доступного для финансирования внутренней промышленности, и с явно недоброжелательным отношением к иностранным инвесторам, Португалия в значительной степени зависела от экспорта или реэкспорта базовых товаров, включая собственный народ.

Вплоть до своей смерти в 1970 году Салазар гордился тем, что не только уберег Португалию от разрушительных войн века, но и провел свою страну между Сциллой хищного рыночного капитализма и Харибдой[534] государственного социализма. На самом деле, он слишком успешно подвергал своих подданных худшим элементам обоих: материальное неравенство и эксплуатация ради прибыли ярче выражались в Португалии, чем где-либо еще в Европе, в то время как авторитарное государство в Лиссабоне подавляло любое независимое мнение и инициативу. В 1969 году только 18 % взрослого населения имели право голоса.

В отсутствие внутренней оппозиции сопротивление Салазару исходило лишь от военных, единственного независимого института страны. Португальские вооруженные силы плохо оплачивались – вместо того чтобы тратить скудные ресурсы на заработную плату, Салазар активно поощрял неимущих офицеров жениться на более обеспеченных буржуазных женщинах. Но до 1961 года режим мог рассчитывать, по крайней мере, на их пассивную лояльность, несмотря на две неудачные и с легкостью подавленные попытки военного переворота в 1947 и 1958 годах. Реформаторски настроенных младших офицеров в сухопутных войсках или на флоте мог раздражать окружающий их застой, но они не имели союзников или какой-либо народной базы.

Все изменилось в 1961 году, когда Дели силой аннексировал Гоа – принадлежавшую Португалии территорию индийского субконтинента, – а в африканской колонии Ангола вспыхнуло вооруженное восстание. Потеря Гоа стала национальным унижением, но бунт в Африке имел еще более серьезные последствия. Значительные африканские «провинции» Португалии, как их называли, включали в себя Анголу, Гвинею-Бисау и острова Зеленого Мыса в Западной Африке, а также Мозамбик на юго-востоке. Из них Ангола, в которой при общей численности населения менее шести миллионов жило почти полмиллиона европейцев, была, безусловно, самой важной. Ее неиспользованные материальные богатства – в виде железа, алмазов и недавно обнаруженной нефти на шельфе – заставили Салазара неохотно разрешить иностранные инвестиции (в частности, американской компании Gulf Oil), и в 1960-е годы эта территория приобретала растущее экономическое значение для самой Португалии.

Кроме того, в «провинции» также происходило открытое сопротивление. Чтобы подавить растущее ангольское националистическое движение, Лиссабон в 1967 году ввел стратегию «борьбы с повстанцами», основанную на переселении людей в крупные, контролируемые деревни: к 1974 году туда переехало более миллиона крестьян. План не смог сломить мятежное движение, хотя имел пагубные и длительные последствия для общества и сельской экономики Анголы. Однако он все больше отталкивал солдат, призванных его выполнять: как безденежных офицеров, которые присоединились к колониальной армии, чтобы взобраться по карьерной лестнице, так и призывников, не по своей воле отправленных за границу для подавления бунтовщиков.

В Анголе мятежники принадлежали к разным фракциям, и португальская армия могла сдерживать их, по крайней мере, некоторое время. В Мозамбике, где 60 000 португальских солдат защищали европейских поселенцев в количестве всего 100 000 человек, или в Гвинее и Кабо-Верде, где харизматичный Амилкар Кабрал связал более 30 000 португальских солдат в неблагодарной партизанской войне против 10 000 повстанцев, ситуация становилась невыносимой. К началу 1970-х годов африканские конфликты поглощали половину годового оборонного бюджета беднейшей страны Европы. Каждый четвертый португальский мужчина призывного возраста был мобилизован на службу в Африку, а после 1967 года – на обязательный минимальный срок в четыре года. К 1973 году там погибло 11 000 военных: относительно общей численности населения этот уровень потерь был значительно выше, чем у армии США в разгар войны во Вьетнаме.

Защита Португалией своих колониальных владений была дорогостоящей, кровавой и все более безнадежной; вооруженные силы знали это лучше остальных. И у