Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

в 1974 году уйти в отставку из-за шпионского скандала, его преемники в канцелярии – социалист Гельмут Шмидт и христианский демократ Гельмут Коль – никогда не отклонялись от общей линии Ostpolitik, проводя ее не только в публичной дипломатии, но и посредством многочисленных связей с ГДР, официальных и неофициальных, направленных на облегчение человеческих контактов, налаживание отношений, уменьшение опасений по поводу западногерманского реваншизма и в целом на «нормализацию» взаимодействия Бонна с его восточными соседями. Они согласились со словами Брандта, сказанными после подписания Московского договора, признавшего послевоенные границы Германии, что «с этим договором не потеряно ничего, что не было бы уже давно проиграно».

Существовало три отдельных сообщества, которые создатели Ostpolitik должны были учитывать, если они хотели преуспеть в своем начинании. Западные европейцы нуждались в заверениях, что Германия не поворачивает на восток. Президент Франции Жорж Помпиду отреагировал на Московский договор обнадеживающими намеками в адрес Великобритании – членство британцев в Европейском сообществе теперь выглядело привлекательно в качестве противовеса менее податливой Германии. Французы в конечном итоге удовлетворились немецкими обещаниями еще прочнее закрепить Федеративную Республику в западноевропейских институтах (так же, как преемники Помпиду удовлетворились приверженностью Германии общей европейской валюте после объединения страны два десятилетия спустя). Но в Париже, как и в Вашингтоне, еще не скоро забыли замечания вроде высказанных министром финансов Гельмутом Шмидтом в 1973 году: относительно «меняющегося мира», в котором «традиционные категории Востока и Запада» теряли свое значение.

Второе сообщество составляли немцы «по обе стороны пропасти». Многим из них Ostpolitik Брандта принесла реальные выгоды. Контакты и общение между двумя Германиями расцвели. В 1969 году было сделано всего полмиллиона телефонных звонков из Западной в Восточную Германию. 20 лет спустя их число возросло примерно до 40 миллионов. Телефонная связь между двумя половинами Берлина, практически неизвестная в 1970 году, достигла уровня 10 миллионов звонков в год к 1988 году. К середине 1980-х годов большинство восточных немцев имели практически неограниченный доступ к западногерманскому телевидению. На самом деле, власти Восточной Германии даже зашли так далеко, что проложили кабель в «долину невежественных» вокруг Дрездена (названную так из-за топографических особенностей, не позволявших принимать телевизионный сигнал из Западной Германии), в надежде на то, что, если восточные немцы смогут смотреть западногерманское телевидение дома, они не почувствуют необходимость эмигрировать. Эти и другие договоренности, включая воссоединение семей и отправку на Запад политических заключенных, способствовали укреплению Ostpolitik и отражали растущую уверенность коммунистов в западногерманской политике «стабильности без сюрпризов».

У правителей Восточной Германии были особенно веские причины радоваться этим событиям. В сентябре 1973 года Организация Объединенных Наций признала и приняла Восточную и Западную Германию в качестве суверенных государств; в течение года Германскую Демократическую Республику дипломатически признали 80 стран, включая США. Иронично вторя изменениям в Бонне, лидеры ГДР перестали говорить о «Германии» и вместо этого с растущей уверенностью стали упоминать ГДР как особое легитимное немецкое государство, имеющее собственное будущее, корни которого, как они теперь настаивали, не только в «хороших», антифашистских немцах, но и в земле и наследии Пруссии. Если Конституция ГДР 1968 года содержала положение о приверженности объединению на основе демократии и социализма, то в измененной Конституции 1974 года эту фразу заменила клятва оставаться «навсегда и бесповоротно в союзе с СССР».

Имелись также более прямые и корыстные основания, по которым ГДР была заинтересована в Ostpolitik. С 1963 года ГДР «продавала» политических заключенных Бонну за наличные, сумма зависела от «ценности» и квалификации кандидата. К 1977 году, чтобы добиться освобождения арестанта из восточногерманских тюрем, Бонн платил около 96 000 немецких марок за человека[521]. Среди дипломатических достижений новой политики была и институционализация трансграничного воссоединения семей: за это власти в Панкове взимали дополнительно 4500 немецких марок за человека (выгодная сделка – в 1983 году румынский диктатор Чаушеску брал с Бонна 8 000 немецких марок за человека, разрешая этническим немцам покинуть Румынию). По одной из оценок, общая сумма, выплаченная Бонном ГДР, в обмен на освобождение 34 000 заключенных, воссоединение 2000 детей с родителями и «урегулирование» 250 000 случаев воссоединения семей, к 1989 году приблизились к 3 миллиардам немецких марок[522].

Одним из непредвиденных последствий этих событий стало фактическое исчезновение вопроса об «объединении» из немецкой политической повестки дня. Конечно, воссоединение разделенной страны оставалось Lebenslüge («жизненной ложью») Федеративной Республики, как выразился Брандт[523]. Но к середине 1980-х, за несколько лет до неожиданного воссоединения, оно больше не воодушевляло массы. Опросы, проведенные в 50-е и 60-е годы, показали, что до 45 % населения Западной Германии считали объединение «самым важным» вопросом дня, с середины 70-х эта цифра никогда не превышала 1 %.

Третьим важным для нового подхода Бонна сообществом, конечно, был Советский Союз. От первых переговоров Вилли Брандта с Брежневым в 1970 году до визита Горбачева в Бонн почти два десятилетия спустя все западногерманские планы по «нормализации» на востоке проходили через Москву, и это знал каждый. По словам Гельмута Шмидта, «естественно, германо-советские отношения стояли в центре Ostpolitik». Действительно, как только западные немцы и русские договорились о постоянных новых границах Польши (уважая давно установившуюся европейскую практику, никто не спрашивал мнения поляков) и Бонн согласился признать народные демократии, западные немцы и русские нашли много общего.

Когда Леонид Брежнев отправился в Бонн в мае 1973 года, это был первый такой визит лидера советской коммунистической партии. Он и Гельмут Шмидт даже смогли поделиться теплыми воспоминаниями об их общем военном опыте – Шмидт в подходящий момент вспомнил, что он «днем сражался за Германию, а ночью втайне желал поражения Гитлера». В своих мемуарах Вилли Брандт, который действительно выступал против Третьего рейха от начала до конца, прохладно заметил, что «когда обмениваются военными воспоминаниями, фальшивое и подлинное лежат очень близко друг к другу». Но если воспоминания, возможно, были иллюзорными, общие интересы оказались достаточно реальными.

СССР много лет добивался официального признания своих послевоенных приобретений и новых границ Европы, желательно на формальной мирной конференции. Западные союзники, особенно США, долго не желали идти дальше фактического признания статус-кво, особенно до разрешения «германского вопроса». Но теперь, когда сами немцы делали предложения восточным соседям, позиция Запада должна была измениться; советские лидеры собирались осуществить свои надежды. В рамках амбициозной стратегии разрядки отношений с СССР и Китаем президент Ричард Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер были более открытыми для переговоров с Москвой, чем их предшественники, и, возможно, меньше беспокоились о характере советского режима: как объяснил Киссинджер Комитету по иностранным делам Сената США 19 сентября 1974 года, ослабление международной напряженности не должно дожидаться советских внутренних реформ.

В результате в декабре 1971 года министры стран НАТО встретились в Брюсселе и в принципе договорились принять участие в Европейской конференции по безопасности. В течение года состоялась подготовительная сессия в Хельсинки, и в июле 1973 года, также в Хельсинки, официально открылась Конференция по безопасности и сотрудничеству в Европе. Участие приняли 35 стран (включая США и Канаду) – только Албания отказалась присутствовать. В последующие два