Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Защитники окружающей среды, как мужчины, так и женщины, добились значительно большего успеха в переводе своих настроений в электоральную политику. На одном уровне «энвайронментализм» (слово, появившееся в 1930-е годы) действительно был новым направлением: коллективным выражением страхов среднего класса по поводу атомных электростанций и стремительной урбанизации, автомагистралей и загрязнения. Но Зеленое движение в Европе никогда не было бы столь эффективным, если бы воспринималось лишь как примечание к шестидесятым: обеспеченные «луддиты[508] выходного дня» в вытертой одежде из натуральных волокон, балансирующие между инстинктами и интересами. Тоска по более «естественному» миру и поиск личной политики «аутентичности» имели глубокие корни по обе стороны идеологического раскола, прослеживаемые до романтиков и их ужаса перед опустошениями раннего индустриализма. К началу XX века и у левых, и у правых были свои велосипедные клубы, вегетарианские рестораны, движения «Вандерфогель»[509] и бродяг, связанные с социалистическими или националистическими мечтами об освобождении и возвращении.

Немецкая ностальгия по уникальным германским ландшафтам, по горам и рекам Гарца и Пфальца, по Родине; французская националистическая мечта о крестьянской гармонии в la France profonde[510], незапятнанной городами и космополитизмом, английские грезы о былой и будущей сельской безмятежности, потерянный Иерусалим Блейка[511]: у них было больше общего, чем любой из их последователей мог бы себе позволить признать. И в то время как левые многие десятилетия с восхищением наблюдали, как коммунистические «объемы производства» стремились превзойти Запад, к семидесятым голоса как справа, так и слева начали выражать некоторую обеспокоенность по поводу сопутствующих издержек прогресса, производительности и «современности»[512].

Таким образом, современная революция в области охраны окружающей среды выиграла дважды: она разорвала связь с бездушными традициями недавнего прошлого, и ее корни уходили в более далекую историю, забытую, атавистическую, но при этом обнадеживающую. Энвайронментализм (как и пацифизм) часто вызывал возрождение национализма – или регионализма, – но с человеческим лицом. «Альтернатива» Западного Берлина или антиядерные протестующие Австрии, победившие на референдуме 1978 года, запретившем их правительству активировать атомную электростанцию в Цвентендорфе, никогда бы не назвали себя националистами или даже патриотами. Но их гнев против загрязнения местной окружающей среды как главной проблемы (и относительное безразличие к подобному бедствию, происходящему в других местах) говорит об обратном. Принцип «не на моем заднем дворе» зарождающегося Зеленого движения отсылал к более ранней модели.

Таким образом, не было ничего противоречивого в энтузиазме, с которым стареющий диктатор Португалии Антониу Салазар навязывал тот же самый экологический контроль, который радикалы после 1968 года требовали от своих демократических правительств в Вене или Амстердаме. Не доверяя «материализму» и решив держать XX век в узде, Салазар был, по-своему, подлинным энтузиастом экологических целей, достигнутых в его случае простым способом поддержания соотечественников в состоянии беспрецедентного экономического оцепенения. Он, несомненно, одобрил бы достижение французских протестующих, которые в 1971 году заблокировали запланированное открытие военной базы в Ларзаке, на высоких равнинах юга центральной Франции.

Символическое значение Ларзака, девственные луга которого защитила от катка французского государства горстка защитников окружающей среды, – было огромно, и не только во Франции: это была волнующая победа не столько для местных овец, сколько для их точно не местных пастухов, многие из которых были молодыми радикалами, недавно покинувшими Париж или Лион, чтобы превратиться в фермеров на более диких берегах «глубинной Франции». «Линия фронта» решительно сместилась – по крайней мере, в Западной Европе.

В Восточной Европе, конечно, доктрина неограниченного первичного производства – и отсутствие каких-либо официальных противодействующих сил – оставили окружающую среду на милость официальных загрязнителей всех видов. В то время как внутренняя оппозиция могла вынудить Австрию отказаться от ядерной энергетики, ее соседи-коммунисты не испытывали подобных угрызений совести по поводу строительства ядерных реакторов в Чехословакии, планирования огромных плотин чуть ниже по течению Дуная – в Чехословакии и Венгрии – или постоянного увеличения производства и загрязнения воздуха в нескольких десятках миль к северу в Нова-Хуте, «специально построенном» сталелитейном городе Польши. Но при всем этом моральные и человеческие издержки безудержного промышленного загрязнения и ухудшения окружающей среды не остались незамеченными в Восточном блоке.

Циничное безразличие режима Гусака в Праге после 1968 года – его готовность разрушать среду вдоль Дуная в погоне за киловаттами, произведенными внутри страны, – вызвало растущую негативную реакцию среди политически спокойных в остальном венгров: граница между странами проходила как раз по реке. Каким бы неправдоподобным это ни казалось в прежние дни, запланированная плотина Габчиково – Надьмарош стала значительным источником внутренней оппозиции самому режиму Будапешта – а также серьезным препятствием в отношениях между двумя «братскими» народами-соседями[513].

В Чехословакии старая неприязнь к технологической современности передалась новому поколению интеллектуалов через труды философов Яна Паточки и, особенно, Вацлава Белоградского; последний работал в изгнании в Италии после 1970 года, его неохайдеггеровские размышления читали на родине в самиздате. Идея о том, что попытка человека подчинить себе природу и доминировать над ней в своих целях – проект Просвещения – может обойтись слишком дорого, уже была знакома читателям по обе стороны фронта холодной войны через труды Франкфуртской школы, в частности из книги «Диалектика Просвещения» Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера, опубликованной в 1944 году. Вместе с хайдеггеровским поворотом – утверждением, что сам коммунизм был нелегальным западным изобретением с привкусом самоуверенной иллюзии нескончаемого материального прогресса – эти размышления легли в основу интеллектуальной оппозиции 70-х, возглавляемой Паточкой и одним из самых восторженных читателей Белоградского, драматургом Вацлавом Гавелом[514]. Она представляла собой сочетание этического инакомыслия с экологической критикой.

Со временем общая критика в защиту окружающей среды послужила мостом между новыми формами протеста на Востоке и Западе. Но в обстоятельствах начала 1970-х ни одна из сторон еще не знала – а в случае Запада и не хотела знать – о взглядах или проблемах своих коллег по ту сторону железного занавеса. Западноевропейские защитники окружающей среды были слишком заняты созданием местного политического сообщества, чтобы уделять внимание международной политике, за исключением тех случаев, когда это влияло на уникальный объект их интересов. Однако в своем деле они были в основном успешны.

В 1973 году первые «экологические» кандидаты баллотировались на местных выборах во Франции и Великобритании – в том же году, когда в Западной Германии был основан Bauern (фермерский) конгресс, предшественник партии Зеленых. Подпитываемое первым нефтяным кризисом, западногерманское движение в защиту окружающей среды быстро приобрело политическую популярность. От сидячих забастовок, маршей протеста и гражданских инициатив в начале десятилетия Зеленые, поддерживаемые фермерами, экологами, пацифистами и городскими сквоттерами, к 1979 году обеспечили себе представительство в парламентах двух немецких земель. Четыре года спустя, в результате второго нефтяного шока, их поддержка на федеральных выборах 1983 года возросла с 568 000 до 2 165 000 голосов (5,6 %) и впервые принесла им парламентское представительство (27 мест). К 1985 году зеленые вошли в состав крупного