Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="p1">Политизацией этого культурного недовольства обычно занимались активисты, знакомые с тактикой более традиционных партий, в которых они или их семьи когда-то состояли. Логика политики, таким образом, изменилась относительно мало: смысл по-прежнему заключался в мобилизации единомышленников вокруг программы законодательства с последующим принятием его аппаратом власти. Новой стала организующая предпосылка. До сих пор – в Европе – политические сообщества возникали на основе пристрастий больших электоральных групп, определяемых классом или профессией, связанных общим, унаследованным и часто довольно абстрактным набором принципов и целей. Политика значила меньше, чем лояльность.

Но в семидесятые годы политика вышла на передний план. Появились партии и движения «одной проблемы», их электоральная база формировалась изменчивой геометрией общих интересов: часто узконаправленных, иногда причудливых. Характерный пример – исключительно успешная британская «Кампания за настоящий эль» (CAMRA): основанная в 1971 году с целью остановить движение к газированному, гомогенизированному пиву типа лагер (и аналогичным образом «гомогенизированным», «модернизированным» пабам, где оно продавалось). Эта группа влияния из рядов среднего класса основывала свои доводы на неомарксистском описании захвата ремесленного производства пива монополистами массового выпуска, которые манипулировали потребителями напитка ради корпоративной прибыли, отчуждая их от собственных вкусовых рецепторов путем показной подмены.

В этом довольно эффективном сочетании экономического анализа, заботы об окружающей среде, эстетической дискриминации и простой ностальгии CAMRA опередила многих из будущих сообществ активистов «одной темы», а также грядущую моду среди обеспеченных представителей буржуазной богемы на дорогостоящую «аутентичность»[503]. Но его слегка архаичное очарование, не говоря уже о диспропорции между интенсивностью вовлеченности активистов и прохладным объектом их страсти, сделали это конкретное движение «одной темы» несколько странным.

Но ничего причудливого или странного не было в других политических сетях «одной темы», большинство из которых – как CAMRA – были организованы средним классом и для него. В Скандинавии в начале 1970-х годов возникли различные протестные партии, в частности, Аграрная (позже «Истинные финны») в Финляндии, датская партия прогресса Могенса Глиструпа и норвежская партия прогресса Андерса Ланге. Все они поначалу, не жалея сил, полностью отдались цели снизить налоги – учредительное название норвежской партии в 1973 году звучало как «Партия Андерса Ланге за радикальное сокращение налогов, ставок и государственного вмешательства», ее программа на одном листе бумаги повторяла требования ее названия.

Скандинавский опыт, возможно, был особым – нигде больше налоговые ставки не были столь высоки, а государственные услуги столь обширны – и, конечно, ни одна партия «одной темы» за пределами региона никогда не добивалась таких успехов, как партия Глиструпа, которая получила 15,9 % голосов на общенациональных выборах в 1973 году. Но антиналоговые партии не были новым явлением. Они ориентировались на модель Союза по защите владельцев магазинов и ремесленников (UDCA) Пьера Пужада, основанного в 1953 году для ограждения мелких торговцев от налогов и наступления супермаркетов. Объединение снискало кратковременную славу, получив 12 % голосов на французских выборах 1956 года. Но движение Пужада было особенным. Большинство протестных партий, возникших после 1970 года, оказались выносливыми – норвежская Партия прогресса добилась своего самого лучшего результата на выборах (15,3 %) четверть века спустя, в 1997 году.

Антиналоговые партии, как и аграрные протестные партии межвоенной Европы, были в первую очередь реактивно-негативными – они выступали против нежелательных изменений и требовали от государства, прежде всего, устранения того, что считали необоснованным фискальным бременем. Другие движения «одной темы» формировали более позитивные запросы к государству, закону или институтам. Их заботы варьировались от реформирования тюремной системы и психиатрических больниц до доступа к образованию и медицинским услугам, а также предоставления безопасной пищи, общественных услуг, улучшения городской среды и доступа к культурным ресурсам. Все они были «антиконсенсусными» в нежелании ограничивать свою поддержку какой-либо одной традиционной политической группой и в готовности – по необходимости – рассматривать альтернативные способы обнародования своей повестки.

Три из числа новых политических объединений – женское движение, движения за охрану окружающей среды и за мир – имеют особое значение из-за масштаба и долгосрочного воздействия. По очевидным причинам женское движение было самым разнообразным и масштабным. В дополнение к интересам, которые они разделяли с мужчинами, женщины имели особые заботы, которые только тогда начинали учитываться на европейской законодательной арене: уход за детьми, равенство заработной платы, право на разводы, аборты, контрацепцию, запрет домашнего насилия.

К этому следует добавить ******** ********* ***** ************ ******** ******** ****** ************* ***********[504], и растущую обеспокоенность феминисток порнографией. Последнее довольно хорошо иллюстрирует новую моральную географию политики: сексуально откровенная литература и фильмы только недавно и частично освободились от цензуры благодаря согласованным усилиям старых либералов и новых левых. Однако в течение десятилетия они опять оказались под огнем, на этот раз со стороны женских ассоциаций, часто возглавляемых коалициями радикальных феминисток и традиционных консерваторов, которые объединились вокруг этой проблемы.

Женское движение в Европе с самого начала представляло собой смесь разнообразных, пересекающихся целей. В 1950 году четверть замужних женщин Западной Германии работали по найму вне дома, к 1970 году их доля возросла до половины; из полутора миллионов новичков, поступивших на рынок труда в Италии в период с 1972 по 1980 год, один миллион с четвертью были женщины. К середине 1990-х годов они составляли более 40 % от общей (официальной) рабочей силы в каждой европейской стране, за исключением Португалии и Италии. Многие из новых работниц трудились неполный день или на начальных канцелярских должностях, где они не имели права на все льготы. Гибкость графика устраивала многих матерей, но в стесненных экономических условиях 70-х это не компенсировало низкую заработную плату и неуверенность в сохранении работы. Таким образом, равная оплата труда и предоставление работодателями возможности прибегать к услугам детских учреждений рано стали основными требованиями большинства работающих женщин на Западе и с тех пор сохраняются на первом плане.

Работающие (и нет) женщины все чаще обращались за помощью в уходе за детьми; при этом они не всегда стремились иметь больше детей. На самом деле, с ростом благосостояния и увеличением времени, проводимого вне дома, они хотели меньше детей – или, по крайней мере, весомого права голоса в этом вопросе. Спрос на доступ к информации о контрацепции и контрацептивам восходит к началу XX века, но он набрал обороты за десятилетие после пика бэби-бума. Французская «Ассоциация материнства» была создана в 1956 году, чтобы отстаивать права на контроль рождаемости. Четыре года спустя ее сменило Mouvement Français pour le Planning Familial (Французское движение за семейное планирование), причем новое название явно говорило о сдвиге настроений.

По мере того как в либеральных шестидесятых росло давление в пользу сексуальных свобод всех видов, законы, регулирующие контрацепцию, были повсеместно смягчены (за исключением некоторых стран Восточной Европы, таких как Румыния, где национальные «стратегии воспроизводства» продолжали запрещать ее). К началу 1970-х годов средства контрацепции были