Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

на короткое время оказался соблазнительным, хотя и не столько для избирателей, сколько для интеллектуалов и ученых, которые ошибочно приняли за политическое возрождение марксизма то, что на самом деле было выражением доктринального истощения. Если западные коммунисты хотели преодолеть бремя своей истории и перепрограммировать себя как главное демократическое движение левых, им нужно было выбросить за борт не только «диктатуру пролетариата» и другие риторические догмы, поддерживавшие огонь идеологического тщеславия в 1970-х годах. Им также нужно было публично отказаться от связи с самим советским коммунизмом, и этого даже Берлингуэр и Каррильо не смогли сделать.

Таким образом, еврокоммунизм представлял собой противоречие в терминах, несмотря на все усилия его ораторов. Подчинение Москве представляло собой, как всегда хотел Ленин, основной опознавательный признак любой коммунистической партии. До исчезновения самого Советского Союза коммунистические партии Западной Европы были прикованы к нему – если не в собственных глазах, то, несомненно, в глазах избирателей. В Италии, где ИКП добилась уникального успеха в утверждении себя в определенных регионах в качестве естественной партии (местного) самоуправления, коммунисты сохранили значительное количество голосов, хотя и не смогли больше достичь высот 1976 года. Но в других местах упадок еврокоммунизма шел практически беспрерывно. Придумавшие его испанские коммунисты увидели, что их доля голосов упала к 1982 году до незначительных 4 %.

По иронии судьбы, Леонид Брежнев в Москве фактически благословил усилия еврокоммунистов по обеспечению собственной электоральной базы, отдалив их от себя. Этот советский шаг, побочный продукт стратегии международной разрядки, которая тогда проводилась, мало что сделал для потенциальных реформаторов коммунизма. Но затем советские лидеры хоть и продолжали поддерживать западные коммунистические партии материально, все-таки теряли интерес к тем из них, которые имели ограниченное политическое влияние и, казалось, вряд ли могли прийти к власти в обозримом будущем. Однако с социал-демократами, особенно теми, кто занимал влиятельные должности, дело обстояло иначе. А социал-демократы в Германии, все еще являвшейся горнилом разделенной Европы, представляли особый интерес.

В 1969 году западногерманская Социал-демократическая партия (СДПГ) во главе с Вилли Брандтом получила большинство на федеральных выборах и пришла к власти в коалиции со Свободной демократической партией, впервые с момента основания Федеративной Республики вытеснив консервативных христианских демократов в оппозицию. Брандт уже три года занимал пост министра иностранных дел в «большой коалиции» Кизингера, и там, в тесном сотрудничестве с главой своего штаба по планированию политики Эгоном Баром, он начал формулировать новое направление для немецкой внешней политики, новый подход к отношениям Германии с советским блоком: Ostpolitik («Восточная политика»).

До сих пор внешняя политика Западной Германии определялась мнением Аденауэра о том, что новая республика, прочно связанная с Западом через Западноевропейский союз, Европейское экономическое сообщество и НАТО, должна быть непоколебима в отказе признать Германскую Демократическую Республику (ГДР) на востоке. Утверждая, что ФРГ одна представляет всю Германию, Аденауэр также не признавал государства, имеющие дипломатические отношения с ГДР, за исключением Советского Союза. Его преемник Людвиг Эрхард открыл торговые представительства в Бухаресте, Софии, Варшаве и Будапеште; но первое реальное нарушение этого принципа произошло только в 1967 году, когда по настоянию Брандта Бонн установил дипломатические отношения с Румынией, а годом позже и с Югославией.

Аденауэр всегда настаивал на том, что вопрос раздела Германии и неулаженные пограничные споры на востоке нужно решить до того, как наступит разрядка или отвод войск в Центральной Европе. Но, отказавшись выступить против строительства Берлинской стены в 1961 году, Соединенные Штаты продемонстрировали нежелание идти на риск войны ради сохранения границы в Берлине открытой. Америка, как подтвердил президент Линдон Джонсон в октябре 1966 года, больше не позволит, чтобы ее внешняя политика стала заложницей принципа будущего воссоединения Германии. Послание было ясным: вместо того, чтобы настаивать на решении «германской проблемы» как предварительном условии разрядки, новому поколению немецких дипломатов придется изменить приоритеты, если они хотят достичь своих целей.

Вилли Брандт был готов рискнуть и нарушить условности западногерманской политики во многом благодаря своему опыту работы в качестве мэра Западного Берлина. Действительно, не случайно, что некоторые из самых ярых сторонников Ostpolitik во всех ее проявлениях являлись бывшими мэрами Берлина – Брандт, будущий федеральный президент Рихард фон Вайцзеккер, и Ханс-Йохен Фогель, преемник Брандта во главе СДПГ. Они явственно видели, что западные союзники не пойдут на чрезмерный риск, чтобы преодолеть раскол Европы, – эта версия вновь подтвердилась, когда Запад никак не отреагировал на вторжение стран Варшавского договора в Чехословакию. Если западные немцы хотели выбраться из центрально-европейского пата, им требовалось сделать это самим, напрямую взаимодействуя с властями Востока.

Опираясь на эти соображения, Брандт и Бар разработали подход к Востоку, направленный на достижение того, что Бар назвал Wandel durch Annäherung – «изменение через сближение». Целью было «преодолеть Ялту»[518] посредством множества контактов – дипломатических, институциональных, человеческих, и тем самым нормализовать отношения между двумя Германиями и внутри Европы, не провоцируя беспокойства дома или за рубежом. С помощью характерной риторической новации Брандт тихо отказался от позиции Западной Германии относительно незаконности ГДР и не подлежащего обсуждению требования воссоединения. Отныне Бонн продолжит утверждать фундаментальное единство немецкого народа, но при этом признает несомненный факт существования Восточной Германии: «одна немецкая нация, два немецких государства»[519].

Между 1970 и 1974 годами Брандт и его министр иностранных дел Вальтер Шеель из Свободной демократической партии провели переговоры и подписали ряд важных дипломатических соглашений: договоры с Москвой и Варшавой в 1970 году, признающие фактическое существование и неприкосновенность послевоенных внутригерманских и немецко-польских границ («существующая пограничная линия… будет западной государственной границей Польской Народной Республики») и предлагающие новые отношения между Германией и ее восточными соседями «на основе политической ситуации, существующей в Европе», четырехстороннее соглашение по Берлину в 1971 году, согласно которому Москва согласилась не вносить никаких односторонних изменений и содействовать трансграничному перемещению; за ним последовал Основополагающий договор с ГДР, ратифицированный Бундестагом в 1973 году, в котором Бонн, продолжая предоставлять автоматическое гражданство любому выбравшемуся на запад жителю ГДР, отказался от давних претензий на роль единственного законного представителя всех немцев; договор с Прагой (1973); обмен «постоянными представителями» с ГДР в мае 1974 года.

За эти достижения Вилли Брандт после трогательного паломничества в Варшаву, где он преклонил колени, отдавая дань памяти Варшавскому гетто, был удостоен Нобелевской премии мира. Он также добился успеха дома – на выборах 1972 года его СДПГ впервые появилась как ведущая партия в федеральном парламенте. Хотя Брандт отошел от давней позиции Бонна (окончательное урегулирование границ и народов не было достигнуто, ялтинские разделы не имеют правовой статус, и юридическая фикция существования границ Германии по состоянию на декабрь 1937 года должна быть сохранена), он пользовался большой популярностью у себя на родине, в Германии[520]. И не только на Западе: во время поездки в Эрфурт в 1970 году, которая стала первым визитом западногерманского лидера в Восточную Германию, Брандта приветствовала восторженная толпа.

После того как Брандт был вынужден