Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

«Да, для колхоза были бы ценные работники, – рассуждал Ложкин. – Но, видно, не уговорить их, так прикипели они к личному хозяйству».

Подойдя к своему дому, председатель постоял немного у калитки. Не хотелось заходить в душную избу, нагретую за день палящим солнцем, да так и не остывшую за короткую летнюю ночь. Ни легкого ветерка, ни единой тучки на звездном небе, ничего не предвещало смены погоды. На завтра ожидался такой же жаркий день, с его проблемами и заботами.

2

Дед Василь всегда вставал рано, вместе с невестками. Проснувшись, он услышал, как справа за стеной в Никитиной пристройке первой поднялась жена Таисия, потом в Матвеевой половине чуть скрипнула дверь – это вышла Галина.

Одевшись и взяв суковатую палку, отполированную руками, дед Василь вышел во двор. После гибели жены он перестал бриться и с тех пор ходил с окладистой бородой, иногда подстригая ее большими ножницами. Только в последние годы эта борода стала совсем седой, да ноги стали болеть, сказывались последствия сырости забайкальской каторги. Поэтому сделал он себе крепкий посох и теперь ходил, опираясь на него.

Каждое утро дед Василь обходил свою усадьбу. Хозяйским глазом окидывал двор, смотрел, чтобы нигде ничего не лежало без нужды. Он и сынам наказывал, а те впоследствии и своих детей приучили к тому, что каждая вещь должна знать свое место, а не валяться где попало. Поэтому во дворе был всегда полный порядок. Инструменты находились под навесом, там же, под навесом, стоял небольшой верстак, на котором дед Василь всегда что-нибудь мастерил: то новую рукоятку к ухвату, то игрушки внукам. Двор всегда чисто подметен, как горница у опрятной хозяйки.

Осмотрев двор, дед Василь проходил в конюшню, где стояли старая кобыла Карька да взрослый жеребчик Черныш, названный в память о коне, уведенном японцами в Гражданскую войну. Поговорив с лошадьми, дед Василь шел в коровник и, если оттуда слышалось звонкое цвирканье молока в подойник, дед не заходил, не мешал дойке, а тихо проходил дальше. Проведав поросят, заглядывал в курятник и шел к амбару. Там всегда был полный порядок, но дед Василь все равно заходил туда и долго осматривал запасы, хранящиеся там. Ему было приятно сознавать, что всего этого он добился постоянным трудом. Теперь же, в последние годы, всем хозяйством занимались его сыновья, и невестки да их дети по мере возможности помогали им.

В большой семье Макиенко к этому времени у Никиты с Таисией росли две дочери: старшая, Настя, которой исполнилось уже двенадцать лет, и Полинка – на три года младше её. У Матвея с Галиной сыну Петру исполнилось десять лет, а были и младшие: Анна и Павел. Так и жили все вместе большой крепкой семьей, приучая детей к доброте и нелегкому крестьянскому труду.

Давно затихло эхо Гражданской войны, но не было покоя крестьянам села Семиозерки. Каждую весну они выходили пахать землю, сеять хлеб, сажать овощи. Все лето работали на полях, сохраняя будущий урожай то от засухи, то от проливных дождей. Кто трудился не покладая рук и не разгибая спины, тот и собирал хорошие урожаи, за что слыл кулаком, а кто больше времени проводил в праздности и пьянстве, тому собранного урожая еле-еле хватало на зиму, и он считался беднейшим крестьянином.

Когда в Семиозерки приехала комиссия по продразверстке и стали изымать хлебные излишки, сами определяя, какой семье сколько хлеба оставлять, застонало село, мужики чуть снова за ружья не схватились. За что же работали весь год, чтобы за просто так, за справку об изъятии излишков отдать большую часть урожая? Чтобы не остаться на голодном пайке, Василь Петрович, наученный горьким опытом, опять пошел на хитрость – спрятал часть урожая в старом погребе, как при беляках и интервентах. Сверху закидали бревнами да кучу навозную рядом навалили. Так и сошла им эта хитрость.

Сват же Барков Пантелей Кузьмич не успел спрятать зерно, за что и поплатился. После отъезда комиссии осталось у него зерна только-только прокормиться да семенной фонд. Большую часть увезли на подводах, вручив ему справку, что он добровольно сдал все хлебные излишки. Узнав об этом, Василь Петрович тут же поделился с Барковым припрятанным хлебом. «Ничего, сват, проживем. Схрон надо делать. От япошек прятали и от этих как-нибудь тоже утаим».

Больше всех пострадал второй сват Василия Петровича – Дорохов Пров Емельянович. В первые годы после установления советской власти и изгнания белых и интервентов он действиями комиссии по продразверстке не возмущался, понимая, что хлеб нужен всем: и селу, и городу.

После того как в 1923 году продразверстку заменили так называемым единым сельскохозяйственным налогом, положение крестьян ухудшилось. В этот раз налог взымался деньгами. Сначала крестьяне обрадовались. Денежный налог они платили и до революции, но все оказалось намного хуже. Теперь всё, чем владел крестьянин, приравнивалось к определенному количеству единиц. Чем богаче крестьянин, чем больше его доходы, тем более высокая ставка налога налагалась на него. Особенно пострадали такие большие семьи, как у Макиенков. Хоть и не использовали они наемных работников, управляясь сами на своих землях, а доход-то все равно был выше, чем в тех семьях, где был всего один работник – глава семейства. А такие семьи «беднейшего крестьянства», как Дугины, у которых своего ничего и не было, платили минимальный налог, крича на всех собраниях о справедливости новой системы.

Стерпели Макиенки и в этот раз, уплатив полностью налог, что им назначили. Конечно, и сейчас Василь Петрович пошел на хитрость. Имущество-то еще весной было описано, а вот урожай опять по ночам прятали в старом погребе, чтобы прокормить семью. Никита помог и Барковым спрятать часть урожая, а вот Дорохов отказался прятать зерно, когда Матвей предложил это.

– Я не вор и не буду прятать свое, выращенное вот этими руками. – Он показал зятю мозолистые ладони. – Почему я, как тать, должен по ночам прятать свое имущество?

Уплатили крестьяне все налоги. Да и как было не уплатить, если в Семиозерки прибыл небольшой вооруженный отряд красноармейцев. Молча, стиснув зубы, развязывали узелки с деньгами, вырученными от продажи урожая. Отдавали последнее. Во всех семьях стоял один вопрос: «Как прокормиться до нового урожая?»

Во многих селах схватывались мужики за топоры да ружья, пытаясь оказать сопротивление насилию, захватывали сельские Советы, уничтожая налоговые списки и убивая сборщиков налогов. Волна недовольства росла, расширялась, и вскоре весь Зазейский район гудел, как растревоженный улей. К