Столпы моря - Сильвен Тессон

Никогда прежде в таком катастрофически безвыходном положении стек не принимал на себя роль последнего укрытия. Нигде прежде, кроме Диснейленда этих gringos locos[66], нам не открывалась ценность скалы, стоящей в волнах. Вы так нам полюбились, стеки Пандемония…[67] «Сколько царств о нас и не ведает!»[68] – писал Паскаль. Хотелось бы, чтобы он сказал это о царствах соли и ветра. Но в действительности под словом «царства» он подразумевал господскую власть в человеческом социуме, где люди считают себя незаменимыми, не задумываясь о том, что никому до них нет дела. Этим утром я предпочитаю подстроить слова Паскаля под наши обстоятельства: к счастью, стеки о нас не ведают! Мы и сами, слава богу, ничего не знаем ни о них, ни о круговерти, какой море замыслило нас встретить.

Некоторые вершины всё еще остаются неизведанными. Но на Земле сейчас идет прилив людей. Человек откликнулся на призыв из Книги Бытия и стал размножаться. И как старательно! Он занял всю сушу. На Земле, которую он называет своей планетой, почти не сохранилось укромных уголков. Прогресс повсюду атакует тишину. Остаются разве что отдельно стоящие стеки. По крайней мере, на их вершинах нет давки.

* * *

Мексику мы покидаем закаленные двумя подъемами на гранитные скалы: на арку и на красивый шестидесятиметровый стек, соединенный этой аркой с берегом и омываемый хлесткими волнами.

Две вершины, каждая не более строительной люльки шириной, будто зависшие над всей этой фиестой: внизу грохочет музыка, татуировщики делают татуировки. Пеликаны ждут окончания праздника. Однажды это произойдет. У природы есть время. Она сумеет перетерпеть антропологический всплеск.

Наша миссия не окончена. Мы должны навтыкать еще булавок в карту обрушений: стек представляет собой и саму булавку, и отмеченное ею место. От одного морского столба к другому мы проверяем нашу идею: некоторые уголки на Земле всё же избежали тотального захвата планеты человеком.

Уезжая из Мексики, я оцениваю степень лицемерия нашего сафари. Ступая на вершину, мы участвуем во всеобщем завоевании Земли. Помимо всего прочего, мы слуги того, что сами же ругаем: скорости и технологий. Мы делаем ровно то, с чем, как нам кажется, боремся: занимаем определенные площади земли и одним лишь своим присутствием оскверняем их!

Мы думаем, что изобличаем овеществление мира, а на самом деле способствуем ему. Я мню себя рыцарем неприступных цитаделей, а на самом деле я для них распоследний негодяй.

Взбирающийся на стек сводит на нет его функцию. Думая его восславить, он лишает морской столб его предназначения. Истинный почитатель стеков ни в коем случае не должен был на них подниматься. Он довольствовался бы тем, что приближался к ним, кланялся тотемам, возносил им молитвы, а потом шел дальше своей дорогой вдоль обрыва, на котором гнутся от ветра травы.

«К той вазе, где вянет вервенна, / Дотронулся веер слегка / <…> / Не троньте – разбита она»[69]. Эти пошловатые строки принадлежат Сюлли-Прюдому. Но ни к чему не прикасаться – дело трудное!

Себя не переделать. На морских скалах я испытываю такое счастье, что не могу не подниматься на них снова и снова. Оказавшись наверху, я будто вижу, как вся моя жизнь проносится перед глазами за долю секунды. И каждый раз всё так же полнится радостью сердце, всё так же успокаиваются нервы. Время сгущается. Мне хочется чувствовать и чувствовать, как оно проходит сквозь меня. Со своей совестью я примирюсь. Эти восхождения – признание в любви духу Земли[70]. И за прикосновение к вазе я буду прощен.

Единственное табу, которое мы не нарушаем никогда, – не справлять нужду на стеках. Ни на подножии, ни на вершине. Они факелы земли, а не ее фонарные столбы.

Да здравствует эрозия, избавившая эти столбы от нашествия людей! Я поднимаюсь на вершину, воздаю почести. И сваливаю. Спускаясь, я утешаюсь мыслью, что, возможно, грохот человеческой цивилизации стихнет прежде, чем рухнут в море стеки моего сердца.

Лучшая услуга, какую человек может оказать этой красоте, – не задерживаться здесь.

Глава четырнадцатая

Радость наречения

Мы приехали на другой конец света, чтобы взобраться по склонам морских столбов. Остался сущий пустяк – дать им имена. Наш маршрут объединит стеки в одну семью. Давать имена – значит любить.

Как же я завидую натуралистам эпохи Просвещения! Странствуя по terrae incognitae, они, подобно сеятелям, разбрасывали названия по еще девственному ветру, в потоках которого мчались непуганые звери.

В своем религиозном детстве я слушал теологические рассуждения благочестивых братьев-монахов, моих учителей, на тему познания мира. Если коротко, то первый человек в первое утро благодати стал наделять именами существ райского сада, чтобы показать им свою любовь и продолжить дело Творца. Божественное слово обрело плоть, человеческие слова оклеймили всякую Тварь. Иными словами, человек, по велению Создателя, удостоверил свою власть и установил контроль за овчарней, повесив табличку на шею каждому зверю и пришпилив этикетку к каждому цветку. Так и представляешь себе, как нагие библейские супруги ходят по лугу и с воодушевлением говорят: «Ты паук, а ты лютик».

Эти славные августинские мысли сегодня выше моего понимания.

Но всякий раз балансируя на вершине, мне нравится нарекать объект каким-нибудь именем и тем самым будто давать ему жизнь. Может, из сострадания, а может, из дружеских чувств придумку названий Дюлак оставляет мне. У него есть дело поважнее: вбить крюк для спуска.

Альпинисты всегда считали себя вправе давать имена тем или иным местам. В горах они усеяли склоны отсылками к каким-то своим личным подвигам или впечатлениям. Эти топонимы внесены в альпинистские гайдбуки: в Шамони уступ на склоне горы Грепон обозначен как «велосипедная площадка». В Каланках Касси узкая расщелина, такая, что с трудом протиснется человек, называется «змеиной норой». На скалах по всему миру и в книгах с описанием маршрутов полно всяких «трещин яичной скорлупы» и «столбов восходящего солнца». Альпинист использует гору для рассказа о себе. В одном случае он наделяет свою каменную любимицу-гору именем существующей во плоти женщины – пик Изабель (если жена его бросит, у него останется вершина). В другом случае, будучи сторонником монархии, он дает вершине имя своего правителя – пик Альберта I (не стоит огорчать сильных мира сего, ведь они оплачивают восхождение). А в третьем – выбирает название, описывающее географический объект, – Монблан[71] (гений очевидности).

Придуманные нами названия для стеков не должны