Столпы моря - Сильвен Тессон

Бороться бесполезно: песчинке не остановить прилив – ее сметет. Остается отступление, остается свобода в недостижимом. Время нам угрожает, пространство спасает. Эрнст Юнгер еще в 1956 году это знал: «Мятежник отступает в недосягаемое». Переезжая от одного стека к другому, мы хотя бы изучим географию недосягаемого и таким образом картографируем свободу.

«Живи свободным или умри», – говорили партизаны, павшие в бою на плато Глиер.

«Живи свободно или спустись», – так считает хранитель стека.

Глава тринадцатая

Протекание чернил

В самолете можно привести в порядок мысли. У меня есть несколько часов, чтобы составить классификацию стекизмов. Не забывайте брать с собой на борт авторучки. Стюардессы 2.0 больше не предоставляют то, чем и на чем пишут. «Вам нужна бумага? Что-то протекает?»

Итак, составим перечень.

Стекизм поражения, созданный унынием. Бунтарь желает изменить мир. Проиграв, он отступает. Боги говорят ему: «Ты повержен, поразмысли о своем падении!» Побежденный, он, возможно, начнет писать мемуары на каком-нибудь острове. Но тогда есть опасность скиснуть. Так пусть же он не прогоркнет в жарких лагунах!

Стекизм грусти. Израненный прячется, чтобы залечить свои язвы. Он испытал боль и исцелится в уединении. Когда порежешь палец, ничего нет хуже взглядов зевак! А уж если ранено сердце, об этом и говорить нечего. Какой девиз может быть у подобного стекизма? «Оставьте меня», как у юных туберкулезниц типа Марсель Соважо, которая умерла от горя в санатории, брошенная своим возлюбленным? Или же «Я прячусь», как у птиц, улетающих в последний раз взглянуть, как солнце гаснет в море?

Стекизм мизантропии. Восприимчивое сердце делает единственный вывод из жизни в обществе – уходить из него! Цветок мимозы стыдливой съеживается, отравленный соседством других цветов. Человеку-одиночке в таком случае сгодится уединение в художественной мастерской, монашеской келье или в комнате, обитой пробковыми панелями. Формула проста: лучше башня из слоновой кости, чем цирк.

Стекизм тишины. Художник считает одиночество этаким рабочим инструментом. Умно. Так он обеспечивает себя необходимыми для создания произведения средствами. Тишина, мы творим! И поскольку шум окружающего мира приглушить невозможно, то лучше от него отстраниться. Прочь отсюда, прочь. И он законопачивает двери мастерской.

Стекизм эстетический. Прибывая в новое место, путешественник первым делом оказывается в гнусном царстве шума и уродства. Скорее бежать отсюда! Он ищет убежище, ищет стек. Дез Эссент, герой романа Гюисманса «Наоборот», воплощавший настроения «конца века», не позволил внешнему миру навязать ему свою посредственность. Он затворился. Такой стекист предпочитает умереть от декадентского образа жизни в роскошной гостиной.

* * *

Из любого Вавилона есть выход. Чтобы сбежать, надо правильно выбрать ворота. В Мексике мы искали их долго.

Нижняя Калифорния выдается в Тихий океан полуостровом в четыреста километров длиной. На карте она напоминает хвост спящего головой на север зверя, свисающий в синие воды. На западе простирается океан. На востоке – море Кортеса[62]. Их воды встречаются у мыса Сан-Лукас, у берегов которого из-за мощных течений образовалась череда гранитных стеков, искрящихся над бирюзой моря. Для желающих на них подняться лучшее место базирования – Кабо-Сан-Лукас, город, носящий то же имя, что и мыс.

Солнце выжгло всё вокруг. Прибрежная деревушка теперь превратилась в известный на весь мир курорт. Лоукостеры везут и везут сюда молодых безбашенных гринго из Северной Америки, желающих насладиться морем, голубым небом и мексиканскими шлюхами, промышляющими тут. «Плоть опечалена, увы»[63], но дешева она, йухху! Реднеки нашли местечко по себе, даже похуже, чем у них дома. Их встречают ряды бетонных кубов-клубов. Смесь разгульно-пьяного Миконоса с дискотечным безумством Ибицы и угаром Тихуаны. Мимо пробегает пес. Мигают неоновые вывески. По иссушенной земле скитается перекати-поле. Куда ни глянь – всё носит имя Марии Консепсьон[64].

Власти расчистили территорию, чтобы было где принимать белых пузанов и татуированных со всего мира[65]. Теперь здесь даже скорпионов не увидишь, не говоря уже о бандитах. Но, стерилизуя это местечко, государство вытеснило и всех остальных: рыбаков тут тоже нет, как нет и ни одного крестьянина. Жителей тысячи, а сколько это душ? Таким вопросом задавался Жюль Ренар. Местные почти всегда глядят на тебя оценивающе. Все мексиканцы работают в сфере туризма. Их цель – окунуть американца в море и после купания продать ему виагру, а потом кто-нибудь из них приведет ему свою сестру. Мы ужинаем в забегаловке жареным мясом. Перед жаровней выстраивается очередь из блюстителей закона, вооруженных пистолетами (марки Glock 19), рукоятки которых торчат из их джинсов (марки Calvin Klein).

В скверные времена надо искать убежища на башне. И морской столб – всегда убежище. Когда надвигается тьма, гений места укрывается на стеке. В ночных децибелах перед рассветом мы бьем тревогу – «На стек! На стек!» – так же, как в другие времена кричали бы: «В укрытие!»

Мыс, со всех сторон зажатый в тиски города, уходит в море гранитным выступом, возвышающимся над водой на сто пятьдесят метров. На самом его конце прибой проделал в скале стрельчатую арку с заостренным копьевидным верхом. К юго-востоку от нее в результате эрозионных процессов образовались три стека. В четырех тысячах километров отсюда – россыпь островов Полинезии. Между ними головокружительная ширь – океан.

Нацеливаемся на скалу, что служит опорой арке. Мексиканская военная база и гигантские курортные отели (на две тысячи четыреста номеров, all inclusive) перекрывают доступ к морю. Опасаясь, как бы нас не засекла охрана обнесенных колючей проволокой гостиничных комплексов, мы огибаем скальный массив с севера, держась вплотную к береговой стене. Стартуем в четыре утра, пока не начался прилив. Постанывают тюлени. Занимается день. На рифах дремлют пеликаны. Дрейфуют морские львы, наполовину погруженные в воду. Оплывая небольшие бухточки, мы добираемся до основания природного мола. С рассветом поднимаемся на его вершину по скалистому склону, изрезанному многочисленными уступами, нависающими над военными объектами. Теперь надо лишь спуститься по гребню на свод арки. На всё про всё хватает двух часов. Тридцатью пятью метрами ниже о скалу бьются волны Тихого океана. Однажды арка рухнет, и ее опора (сейчас похожая на застенчиво выставленную в море ногу), превратившись в стек, начнет свою агонию. Мы спускаемся дюльфером к морю и теперь взбираемся на прекрасную, сияющую на солнце колонну, обращенную в сторону безбрежного океана. В лучах восходящего солнца эта башня сверкает всеми своими слюдяными вкраплениями.

Не думали мы, что Вавилон проснется в семь утра. Грохот разрывает небо. Вдруг, словно поднятые по тревоге, сотни лодок (а кажется, что тысячи), устремляются в море фотографировать стеки. Ну прямо атака в