Столпы моря - Сильвен Тессон

память о двух героических личностях. Летом 1944 года нацистские захватчики потребовали от властей Закинфа предоставить им список евреев. Православный епископ и мэр-грек организовали этим двумстам пятидесяти несчастным побег в горы, а потом протянули немецкому гауляйтеру список: «Вот ваши евреи!» На бумажном листе значились только два имени, принадлежащие им самим. Все были спасены. Наши стеки мы называем их именами: Хризостом и Лукас Каррер. Оба высотой сорок пять метров. Первый относится к седьмой категории сложности в скалолазании, подъем на второй будет попроще. Они представляют собой скалы из известняка, очень нестабильного на вершине. Имена этих двух героев внесены в список Праведников народов мира мемориала Яд ва-Шем, а теперь еще и увековечены в водах Mare Nostrum[79].

* * *

Мы же пополняем свой собственный мемориал. Морской столб неподалеку от городка Баллибанион в ирландском графстве Керри, к которому мы добирались на каяке под проливным дождем, известен как Замок Дьявола (Devil’s Castle). Когда смотришь с берега на его изломанный силуэт, то понимаешь, что свое название он оправдывает. И вот в конце мая мы высаживаемся на подножие этого сорокапятиметрового стека. Мрачную громадину испещряет желтыми прожилками лишайник. Нижняя часть глыбы выглядит так, будто покрыта золотом. Дюлак начинает подъем, не имея права на ошибку, он карабкается по базальтовым пластинам, неплотно прилегающим друг к другу. Зацепки обламываются, словно края фаянсовых тарелок. Пальцы впиваются в липкие выступы. На вершине обнаруживаем кольцо для веревки: стек уже был покорен[80]! Мы поднимаемся под шквалами ветра, спускаемся под дождем, возвращаемся в волны, снова поднимаемся по заросшему травой склону на зеленый ирландский луг. Позже мы узнаём, что этим утром Дублин признал Палестину суверенным государством. В официальном сообщении не уточнялось, в каких границах она признается, зато подтверждалось право Израиля на его существование (какие ирландцы великодушные!).

Вечером мы сидим в баре Баллибаниона и уже оставили на столе из темного дерева восемь кружков от пивных стаканов. В Европе раздаются голоса в поддержку ирландской позиции: Irish boys обладают непостижимым талантом вести вооруженную борьбу, они сплачиваются во имя общего дела. ХАМАС совершил свои преступления всего восемь месяцев назад, седьмого октября 2023 года. В пабе ноет скрипка, передаются по рукам стаканы с пивом, оно проливается на пол, и снизу поднимается теплый запах водорослей. Какая связь между героем ирландского сопротивления Бобби Сэндсом и насильниками ХАМАС, нагрянувшими из арабского мира, которые насиловали девушек, а потом пускали им пулю в лоб? Мы называем наш стек Шани Лук – именем молодой еврейки, изнасилованной и искалеченной седьмого октября. Морской столб будет стоять здесь веками – поливаемый идущими с запада дождями, отделенный от родного острова, который в день нашего восхождения косвенно воздал почести палачам. Есть ли надежда, что однажды наш топоним нанесут на карты?

* * *

Зачастую название отражает форму. Или же форма стека выводит нас на идею названия, прогнав по лабиринтам воспоминаний о некогда прочитанных книгах. На Мадленских островах, что напротив Ньюфаундленда, мы поднимаемся противовесом на вершину арки из хрупкого кремнезема, перекинув через нее веревку. Море разрушает осадочные породы. Скала крошится под пальцами. Береговая линия отдаляется быстрее, чем художники успевают ее запечатлеть. На Мадленах у суши век короток, как и у этого дня, как и у этой жизни. Нынешним вечером даже солнце уходит быстро. Стоя на вершине арки, мы видим, как вспыхивает в закатном свете скала. Недавно я прочел стихотворение «Задумчивость» из бодлеровских «Цветов зла» и теперь вспоминаю оттуда строку: «Я вижу <…> отравленный закат под аркою горит»[81].

– Дюлак, – говорю я, – давай назовем этот стек Бодлером.

Вот так одному из наших ста шести стеков мы дали имя поэта, который лучше всех прочих людей воплощает собой образ разрушающейся башни: отстранившийся от мира, оказавшийся в одиночестве, безучастный ко всему, он остановился и принялся наблюдать, как умирают цветы, пока все остальные продолжали свой бег.

* * *

Осенним вечером, греясь у костра на берегу Ньюфаундленда, мы замечаем стек, одной половиной стоящий на суше, другой – в воде. Мы обещаем себе с рассветом залезть на него. Восходящая на востоке Луна серебрит море, высвечивает небо и окаймляет скалы перламутром. В ее свете вырисовываются очертания скалы, напоминающие человеческий профиль: высоко поднятая голова, второй подбородок, отвислые щеки. «Да это же Людовик XVI», – говорит Гуаск. Пускай будет Людовик XVI. Что роднит этого доброго короля, лишенного жизни, со стеком? Он был отделен (!) против своей воли от «тела народа». По крайней мере один плюс в его низложении есть: он перестал иметь что-либо общее с толпой, перестал быть ей чем-либо обязанным, умерев за нее.

* * *

Погоня за стеками продолжается. Вихревым следом, что тянется за нами, мы разбрасываем по карте мира, будто бусины от четок, покоренные нами морские столбы. Они образуют милый сердцу караул: череду богов, героев, простых людей и известных художников – личностей, чья слава ассоциируются у нас с одиночными скалами, которые, по сути, уже не с землей, еще не с морем, но уж точно в нашей памяти.

Восхождение на стек, расположенный южнее ньюфаундлендского мыса Бонависта, потребовало от нас неимоверных усилий, зато придумать ему название особого труда не составило. Чтобы добраться на него, нам пришлось пять часов идти пешком, потом спускаться по веревке с восьмидесятиметрового отвесного берега, переправляться через протоку, которую Дюлак мастерски преодолел, несмотря на волнение на море, и подняться по скале, имеющей пластинчатую структуру. А потом нам предстояло проделать всё то же самое в обратной последовательности. Шестидесятиметровый тотем увенчан торчащими вверх елями, напоминающими характерную панковскую прическу. Так и назовем этот стек – Ирокез.

* * *

Подбираясь к вершине одной филиппинской каменной громадины, мы выходим на уступ с карстовым частоколом, возникшим в результате эрозии. Ни дать ни взять лезвия кинжалов, устремленные в небо. Оступись мы – оказались бы пронзенными насквозь. Мы с легкостью находим название для этого стека – Мисима, в честь японского писателя, который хладнокровно вспорол себе живот ритуальным мечом.

Самый визуально точный образ мы увидели в другом филиппинском стеке. По форме это один в один игрушка диаболо: два объемных конуса, стоящих друг на друге посреди бухты Сан-Педро. Некое подобие песочных часов с застывшим навеки потоком времени. Воздавая почести песочным часам, о которых написал свой самый глубокий трактат Эрнст Юнгер[82], мы нарекаем морской столб с тучами насекомых именем этого писателя-фронтовика, который любил изучать жуков.

На вершине огромной скалы, находящейся менее чем в одной морской миле