Картина мира в русской народной традиции - Афанасий Прокопьевич Щапов

давала бездну живых образов и впечатлений живой, пылкой фантазии славянина, рождала множество новых своеобразных, наивных представлений в его младенческой мыслительности. Пытливая любознательность все больше возбуждалась. Между тем славянин, зверолов или пастух, ясно, подробно и отчетливо знал только то, что он ловил зверей, пас скот, топил очаг, ходил по полям и т. п. И вокруг, в необъятном пространстве Вселенной, особенно в звездной природе, все было для него изумительно, таинственно, загадочно, непонятно, невыразимо. Зооморфический эпос не успевал и во всей цельности и яркости не мог комбинировать бесконечные, поразительные впечатления природы в самые разнообразные и причудливые мифические образы самой широкой, игривой, животворческой юной фантазии. Ни разнообразные песни, всецело посвященные природе, полные самого теплого, самого живого сочувствия и созвучия с природой, ни коло хороводное – этот весенне-жизненный, естественно-социальный символ солнца, ни обрядовые игры и забавы, такие наивно простые, естественно-художественные и здоровые увеселения старых и молодых поколений обоих полов в гостях у природы, на полях, на лугах, вовсе не выражали в своих символических формах и в эпических изображениях природы не только всей широты, высоты, полноты и глубины неба и земли, но и тех впечатлений, образов и дум, какие непрерывно порождала природа в пробуждавшейся мысли и фантазии. Впечатления и представления, наконец, становились для пробужденной пытливой любознательности неотразимыми, невольными, даже мучительными вопросами. И вопросы эти копились по мере накопления новых впечатлений и представлений. Работа анализа совершалась деятельно в любознательном, пытливом уме, начавшем различать и обозначать особыми названиями отдельные явления и части мира. При неразвитости в мышлении силы отвлечения и обобщения, возникали уподобления, сравнения, а отсюда – пословицы, притчи (παραβολὴ, παρψία). Явилась сродная с ними загадка – первый акт рождавшейся потребности познавания природы, первый смелый вопрос пробужденного разума о таинственных силах и явлениях мира. Как все тяготело человека к внешнему, окружающему миру, исполненному тайн и чудес – и быт, и верования, так и пословица и загадка прежде всего остановились на вопросах о мире, о Вселенной. Как скандинавскому преданию, известному под именем Речи Вафтруднира (Vafþrúðnismál), бог Один, скрывшись под видом путника (gândràdr), соперничая загадками с великаном из рода йотунов, именем Ватфруднир, задавал ему загадки прежде всего о мире, из космогонических преданий скандинавов: «Откуда произошли вначале земля и небо? От чего у нас месяц, что ходить над людьми, и от чего у нас солнце? От чего у нас день, что ходит над народами, и от чего у нас ночь с новолунием?» Так и по славяно-русскому эпосу, перед временем распространения на Руси христианства Владимиром, уже занимали пытливые умы народные такие загадки:

От чего у нас белый свет?

От чего у нас солнце красное?

От чего млад светел месяц?

От чего звезды частые?

От чего ночи темные?

От чего зори утренни?

От чего у нас ум-разум?

От чего у нас мир-народ?

В эту-то эпоху загадочного, приточного образа мировоззрения, еще во времена пастушеского быта наших предков – славян, образовалось общее образно-пастушеское воззрение на вселенную, и, восприняв впоследствии некоторые оттенки земледельческого культа, сохранилось в крестьянстве доныне. Когда настала пора миросозерцательного анализа и естество-испытательной загадки, пытливый, но не дальнозоркий ум пастухов-славян ясно примечал на беспредельной темно-голубой синеве звездного неба разнообразие светил, замечал особенность или отличие земли от солнца, луны и звезд, но не мог обобщить все это разнообразие мировых тел в одно общее представление о Вселенной, не мог обнять всей беспредельной, необъятной целости космоса, не мог понять внутреннего состава, механизма и движения мироздания и все это выразить в общем, отвлеченном определении. Доступная, непосредственно ближайшая точка кругозора была одна – пастушески-бытовая. И вот пытливый, любознательный ум славян-пастухов, гадая о чудесах звездного и земного мира, брал образы для выражения своих впечатлений и наблюдений от своего пастушеского, скотоводного быта. Но мог ли такой ничтожный, узкий кругозор, как первобытно-пастушеская точка зрения, обнять бесконечное, необъятное пространство космоса, вдруг, во всей его цельности, полноте и гармонии? Мог ли ум младенчествующего народа понять законы и механизм мироздания, для объяснения которого нужны тысячелетние труды современных гениев, мог ли, следовательно, выразить идею Космоса, на что нужен гений Гумбольдта! Поневоле младенчествующий, пастушеский ум созерцал и представлял чудеса Вселенной так, как они непосредственно, наглядно казались простому глазу, различал и комбинировал только отдельные, наиболее поразительные части Вселенной, а фантазия облекала эти воззрения и представления образами пастушеского быта, заимствуя их из земско-бытовой действительности и наглядности. Недостаточными оказывались образы быта – их восполняли впоследствии чертами земледельческих и домашних понятий, а позднее, когда стали познавать книжную мудрость, прибегали и к более или менее отвлеченным представлениям. И все-таки от времен отдаленного пастушеского быта до настоящего времени наш простой, сельский народ почти нисколько не подвинулся дальше первоначального, узкого, пастушески-земледельческого и домашне-очагового воззрения на Вселенную. Деревенский мужик наш, а также и необразованный купец и мещанин, сколько умен, находчив, хитер, ловко изворотлив в практике житейской, особенно в практике мирской, закрепленной вековым смыслом и опытом народным, столько же, к прискорбию, близорук, невежественен и суеверен в миросозерцании, в чем, впрочем, вовсе не он один виноват… Весь опутанный, заваленный, задавленный житейскими заботами, коснея почти в первобытном состоянии непосредственно натурального сельского и городского хозяйства, весь погруженный, так сказать, в землю, в земледелие, да в простое, элементарное ремесло, простой народ наш едва ли когда и возвышает серьезно, пристально, пытливо свою мысль в беспредельные высоты мироздания, едва ли может, при теперешних бытовых и умственных условиях, оторваться от земного кругозора и возвыситься до общего, возможно отчетливого, разумного представления и обобщения тех чудес, какие раскрывает нам «Космос» Гумбольдта. Он и теперь не имеет общего, разумно-сознательного понятия о мире и не мыслит иначе об нем, как в старой форме притчи, загадки, пословицы. В своем вековечном мирском слове, в загадке и пословице, он доселе повторяет, с небольшими изменениями, то извековечное общее воззрение на Вселенную, какое образовалось во времена пастушеского быта и отчасти восполнилось в последующий период земледельческой культуры. Привнесены только некоторые черты из средневековой истории полеводства и скотоводства, например, представление звезд под образом скота монастырского, астраханского, или книжное представление о стоянии неба и земли, и т. п. Вот какие воззрения на Вселенную высказывает наш сельский народ, в форме загадок, в своих пословицах: «Велико поле колыбанское, много на нем скота астраханского, один пастух, как ягодка» (небо, звезды, месяц). «Поле поливанское, много скота ивановского, один пастырь и два яхонта» (небо, звезды, Бог, луна и солнце).