За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

оказался почти на самом верху, понял всю нелепость затеи: еловые лапы росли так густо, что смотреть сквозь них было почти невозможно. Он попробовал раздвинуть ветви, но даже наверху они были слишком толстые и не поддавались. Да и сил не было: он уже давно бродил, в животе урчало, голова немного кружилась – то ли от жары, то ли от голода. Чтобы что-то рассмотреть, надо было или ползти по ветке хотя бы до середины, или уж спускаться с позором. Лёшка помедлил немного и всё же решился продвинуться вперед. Ветка под его тяжестью закачалась, и он еле удержался. Он лег на нее животом, прижался, судорожно вцепившись руками и ногами, и осторожно протянул вперед руку, раздвинул хвою, стал смотреть вперед – дороги не было, лиственницы не было, поселка не было. Не было ничего, никакой подсказки, куда идти дальше. Перед ним уплывали к горизонту сопки, густо заросшие лесом, темно-зеленые в начале, но чем дальше откатывались они, тем светлее становилась тайга, и вдалеке волны ее почти сливались с синевой неба.

У Лёшки сильнее закружилась голова от такой высоты и дали, он цепче ухватился за ветку, посмотрел вниз. От дерева, где он укрепился, лес будто сползал махровым ковром, а дальше тянулся густо-зеленой лентой по расщелине, мягким полукругом огибающей сопку справа. Склон тот был почти безлесным, и там вдруг сверкнуло что-то – ярко вспыхнуло и погасло. У Лёшки от волнения сильно забилось сердце, он еще сильнее напряг глаза, но, сколько ни всматривался, вспышка не повторилась.

«Что это могло быть? – гадал Лёшка. – Может, это озеро у избушки?»

И он начал было фантазировать про озерцо, домик там, где увидел свет, но тут же оборвал себя: озерцо было на сопке, и его со всех сторон окружали сосны, а солнечный всплеск он видел где-то в середине безлесного склона. Вдруг подумал: ведь это было похоже на то, как луч солнца отражается в лобовом стекле машины… или в зеркале заднего вида, например, мотоцикла!

«Точно! – заволновался Лёшка и стал быстро слезать с дерева. – Значит, там дорога! И если можно по ней проехать (а что еще могло так сверкнуть и больше не повториться?.. Конечно, там кто-то проехал!), значит, дорога обязательно выведет к людям».

Спустившись, Лёшка быстро накинул на плечо рюкзак, бегом припустил вниз по склону. Кроссовки скользили, Лёшка падал, ушибаясь и обдирая ладони, но тут же вскакивал и опять бежал вниз, от радости и волнения почти не замечая боли. Спустился в распадок. Здесь среди деревьев опять плотной колючей стеной рос кустарник. Лёшка не стал забираться на склон, чтобы не терять времени, а ломанулся прямо через кусты, не обращая внимания, что ветки больно хлещут по лицу, по рукам и цепляют одежду.

Наконец выскочил из кустов, стал карабкаться по склону, а поднявшись примерно до середины, пошел вдоль холма. Деревья здесь росли редко, пока не пропали совсем, все чаще попадались валуны, Лёшка то обходил их стороной, когда они были слишком велики, то прыгал прямо по ним. Он забирался всё выше и внимательно высматривал дорогу. То есть он уже понял, что никакой дороги, всего вероятнее, нет: слишком много здесь было камней, слишком велики они были и ни на какой машине проехать здесь было нельзя. Оставалась надежда, что он отыщет тропинку вроде Чёртовой ступеньки, по которой мог бы проехать мотоцикл, но чем дальше он перемещался по склону, тем меньше в нее верил.

И вдруг опять в стороне блеснуло. Лёшка бросился на этот солнечный всплеск не разбирая дороги и скоро оказался у огромного камня, формой напоминающего чашу. Каменная чаша была до краев наполнена дождевой водой, солнечные лучи, отражаясь, слепили глаза. Это яркое отражение и увидел Лёшка, когда сидел на дереве. Но тогда почему только один раз? Он не понимал… Он подошел к камню, сел на край чаши, тронул воду. Она была теплой – прогрелась за день. И очень чистой на вид, прозрачной. Теперь можно было не экономить. Лёшка открыл термос и стал жадно пить, пока не выпил всё до капли. Но жажда не уходила: слишком долго он шел, слишком долго терпел. Он наклонился и пригоршней зачерпнул из чаши. Вода оказалась рыжей и противной на вкус. Лёшка зажмурился и заставил себя сделать глоток, другой, третий… и едва удержался, чтобы не стошнило. Но деваться теперь было некуда. Мысленно обругав себя, он крышкой от термоса начерпал воды и заполнил его – решил, что как-нибудь привыкнет, когда припрет. Промыл рассаженные руки – кожу щипало, как будто он промакивал ладони йодом. Потом снял куртку и футболку, ополоснулся по пояс, устало опустился на рюкзак, прижался к камню спиной, зажмурился. Камень был горячий, обжигающий. Очень хотелось спать, но здесь, на солнцепеке, спать было нельзя, да и гнус у воды не давал ни секунды покоя. Лёшка поднялся, оделся, побрел по склону, огибая его и забираясь еще выше, к деревьям, к их прохладным теням. У первого же упал без сил. От рыжей воды до сих пор мутило. Нестерпимо захотелось домой, в Москву, к компьютеру, к своему дивану, даже в школу захотелось.

«Ладно. Посплю часок. Только надо будильник завести. А то здесь ночевать нельзя. Вдруг звери какие. Еще сожрут. Мамы нет, будить некому», – вяло подумал он, чувствуя, как погружается в дрему…

Мама пыталась погладить его по голове, и он, по обыкновению, увернулся – терпеть не мог все эти нежности.

– Ну что ты как с маленьким?! – пробормотал он, недовольно передергивая плечами.

– Всё-всё, сыночек, не буду, не сердись, – виновато ответила мама и со вздохом отступила.

– Мам! – позвал Лёшка сквозь дрему. – Ма-ам?..

Он открыл глаза и понял, что уснул и проспал долго. Солнце уже ушло за сопку, над головой густо синело предвечернее небо. Лёшка глянул вперед и вскочил: на горизонте будто кто-то нарисовал гигантское чудовище – угадывалась выпирающая голова с покатым лбом и распахнутые от края до края горизонта крылья. Спина и голова чудовища в лучах заходящего солнца казались темно-розовыми, а брюхо было расписано в черные, лиловые, желтые краски. То и дело вспыхивали в брюхе чудовища молнии, доносились раскаты грома.

– Ничего себе! – воскликнул Лёшка.

Туча ползла над сопкой прямо на него. Он даже видел дождь.

Надо было срочно найти укрытие, спрятаться от грозы. Некстати вспомнилась сожженная молнией лиственница, рядом с которой они с отцом сидели. Лёшка заметался, не зная, куда бежать – дальше в глубь леса