За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

Решив так, он попробовал устроиться получше – удалось пошевелить ногами, но это и всё, что у него получилось. Стараясь не думать больше о еде и о тех, кому сам может достаться на ужин, Лёшка закрыл глаза, стал считать до ста, потом до тысячи, но сбился. Мама советовала: если не можешь уснуть, подумай о чем-нибудь хорошем. Он постарался думать о хорошем, но в голову, как докучливые комары, опять полезли мысли о еде, о зверях, которых здесь наверняка видимо-невидимо, особенно ночью, и о том, что он может больше никогда не выйти к людям.

«Найдут когда-нибудь мой обглоданный труп… – вздохнул Лёшка. – Поймут, что это я, лишь по мобильнику. Телефон же звери не съедят».

Лёшка опять достал мобильник из рюкзака, повертел в руках, спрятал. Сигнала не было. Кто бы сомневался. Но заряда еще хватало.

«А вдруг кто нападет? – подумал Лёшка. – Например, волки. Что тогда делать? А если медведь? Просунет лапу в дупло, зацепит когтем и вытащит наружу? Сожрет ведь!.. Как Пашку…» Представив себе это, он похолодел от ужаса. Прислушался. Но всё было по-прежнему тихо и мирно вокруг, насколько это возможно во время уходящей грозы.

Теперь он боялся уснуть, а глаза, как назло, сами собой стали закрываться. И скоро, несмотря на твердое решение не спать и быть всю ночь начеку, сморенный страхами и усталостью, Лёшка забылся беспокойным тревожным сном.

Глава четырнадцатая

Проснулся Лёшка от сильного озноба. Рассвет только-только облил сопку вымученным чахлым светом, шел дождь, трава и деревья набухли влагой и потяжелели. Лёшка достал телефон, посмотрел время, проверил связь. По Москве был только двенадцатый час ночи, значит, здесь пятый час утра. Зарядки оставалось меньше пятнадцати процентов. Телефон скоро вырубится, тогда придется остаться один на один с тайгой, и не будет надежды вдруг поймать связь и позвать на помощь. Через час или два даже эта слабая надежда погаснет, как погаснет экран.

Лёшку била дрожь, будто кто-то равнодушный и мощный схватил его за плечи и тряс изо всей силы. Левая нога затекла так, что ее стало сводить судорогой, ныло вдоль позвоночника и между лопатками. Он наблюдал из дупла, как понемногу светлеют полянка и деревья напротив, будто кто-то медленно подкручивал ручку регулятора света, и наконец решился выбраться наружу и размяться: дальше терпеть ломоту во всем теле не было сил. Вылезши кое-как, попробовал наступить на левую ногу и едва не закричал от боли. Тогда Лёшка, разозлившись, стал колотить по ней кулаком, чувствуя, как сотни острых маленьких стрел впились под кожу, пронзив до кости. Постепенно боль стала уходить, нога оживала.

Чтобы согреться, он стал приседать и размахивать руками.

«Сейчас бы на море да на солнышко!» – подумал Лёшка с тоской. От голода и усталости двигаться было тяжело, да и нога до сих пор была как чужая. С каждым движением к горлу подкатывал тошный комок, перед глазами плыли медленные цветные пятна, голова гудела. Он неловко взмахнул рукой, задел еловую лапу и обрушил на себя поток воды.

– А-а-а… бр-р-р… ничего себе душик! – Лёшка выскочил из-под кроны.

Холодная вода налилась за шиворот, побежала по очкам. А впрочем, какая разница – моросил мелкий противный дождь, так что как следует промокнуть – это был всего лишь вопрос времени. Может быть, и лучше, что сразу… Он не стал прятаться опять в дупло, а побегал по полянке, чавкая мокрыми кроссовками, пока не размялся и не разогрелся совсем. Когда стало жарко, вновь поднырнул к стволу дерева, стараясь больше не задевать веток.

Постоял немного, обдумывая, что делать дальше. Достал термос, вылил вонючую воду с камня, чтобы набрать дождевой – прохладной и нетухлой. Но здесь, под кроной, набрать воду было невозможно, надо было опять выходить под дождь. Лёшка со вздохом выбрался на поляну, выкопал руками ямку, угнездил в нее термос, прикопав немного, чтобы держался вертикально. Порадовался, что горлышко у термоса широкое и вода хорошо набирается. Дождь, словно желая помочь, припустил с новой силой.

День, пусть и серый, дождливый, понемногу разгорался. Встречая невидимый за тучами рассвет, попискивала какая-то птица. Термос быстро наполнился до отказа, вода стала переливаться через край. Лёшка вытащил термос, поднес к губам, сделал глоток – вода была вкусная и прохладная. Он пил и всё никак не мог напиться… Вернее, наесться не мог, он был уже так голоден, что эта дождевая вода казалась ему вкуснее супа или компота. А когда она кончилась, он отправил термос на прежнее место: надо было сделать запас в дорогу. Пока вода опять набиралась, он еще немного побегал по полянке, но чем больше согревался, тем сильнее мучил голод. Лёшка непроизвольно огляделся в поисках чего-нибудь съестного – вдруг увидит гриб какой, или ягоды, или хоть шишку, что ли, в тайге же растут эти съедобные шишки с такими вкусными орешками, такими коричневыми, как шоколадное драже, – но ничего подходящего не было.

Вспомнил, как иной раз, стоя перед распахнутым холодильником, где мама оставила ему суп, котлеты и гречневую кашу, он тяжело вздыхал и думал, что во-о-от, опять еды никакой нет, потому что не находил ветчины или, к примеру, пирожных.

«Придурок! – обругал себя Лёшка. – Сейчас бы тех котлеток!»

Вдруг подумалось: что, если он не сможет выбраться из тайги и никогда больше не увидит маму?.. Смешно. Когда он сюда собирался, она всё твердила об энцефалитных клещах и как они жутко опасны, даже заставила прививку делать… Для нее это было самое-самое страшное… Зато теперь клещей можно вообще не бояться, только вот беда – он уже больше суток не может найти дорогу, а зато запросто может погибнуть в тайге – не кто-то там, а он, Лёшка Епифанов, у которого еще вчера всё было: мама, отец, две бабушки и дедушка, друзья, знакомые, велосипед и сноуборд, и своя комната с компом и теликом, и девчонки, которые ему нравились, и школа, и надежды на будущее, и там, в будущем, поступление в университет или институт, и путешествия по всему миру… Затем бы он женился… да вот хоть бы на Саньке или, на худой конец, на Рене… не, лучше на Саньке все-таки, ну ее, эту Рену, и вообще он немецкого не знает, не говорить же по-английски всю жизнь… И вот родились бы у них с Санькой дети, а потом, когда-нибудь, внуки – и ничего этого может не случиться, потому что он сдуру сунулся в тайгу!