Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Армию США 75 тысяч добровольцев оппозиция сецессионистам в южных штатах была дискредитирована, была затронута самая сильная струна тогдашних американцев – лояльность своему родному штату. Именно эта верность родному месту позволяла КША продержаться целых 4 года против более сильного противника. Но все же те южане, кто ставил общеамериканское единство выше всего, хотя их и было не так много, поддержали американское правительство даже и после начала войны: прежде всего это были бывшие «незнайки», радикальные американские националисты, более умеренные члены Партии конституционного союза раскололись в зависимости от того, насколько были их родные штаты близки к территориям, контролируемым правительством США. Скажем, оба сенатора-«незнайки» последнего довоенного Конгресса – Джон Криттенден от Кентукки и Энтони Кеннеди от Мэриленда – безоговорочно поддержали правительство США, так же, как и «незнайки»-конгрессмены Джон Булиньи (от Луизианы) и Эдвин Хэнсон Уэбстер (от Мэриленда). А вот конгрессмены-юнионисты (официально представители так называемой Партии оппозиции) от Виргинии и Джорджии, хотя поначалу заклеймили сецессию, но все же после форта Самтер предпочли поддержать родные штаты, а не правительство. В прочих штатах, где были конгрессмены-юнионисты (Теннеси, Северная Каролина, Кентукки) разделились: большинство их поддержало американское правительство, но были и те, кто просто отказался поддержать любую из сторон конфликта, и сторонники КША.

По большинству технических параметров США превосходили КША (по численности населения, по промышленности, они сохранили контроль над флотом), что делало затягивание войны невыгодным для КША. Фактически КША могли отстоять свою независимость только двумя способами: добиться на своей стороне вмешательства европейских держав либо так измотать войной население США, что оно выберет в президенты сторонника мира и признания независимости КША.

Иронично, но самая серьезная угроза вмешательства европейских держав в американскую Гражданскую войну была связана не с дипломатией КША, но с чрезмерным самомнением части американского истеблишмента. В апреле 1861 года госсекретарь Сьюард, колоссально преувеличивая силу американской армии и общеамериканского патриотизма, предложил президенту Линкольну начать войну с Британией с целью заменить американскую междоусобицу общей войной с Британией: «Заменить стоящий перед Обществом вопрос Рабства… Вопросом Патриотизма или Союза»[104]. Линкольн разумно отказался от этого предложения: не только потому, что, как он мудро высказался, «одной войны за раз вполне достаточно», но и потому, что для южных элит общеамериканский патриотизм уже был мертв, и британцы для них были уже не заклятыми врагами, но лучшими союзниками.

Стоит предварительно рассмотреть особенности внутреннего устройства США и КША в описываемый период.

Начнем с КША. Поначалу конфедерация строилась как либертарианская утопия, максимально ограничивавшая участие государства в экономической жизни. Однако война и морская блокада внесли свои коррективы в этот wishful thinking (выдача желаемого за действительное) южан. Им пришлось ускоренно создавать собственную военную промышленность, а поскольку своей частной промышленности у южан почти не было, это означало, что их новая военная промышленность была государственной, которой управляли армейские офицеры (и управляли неплохо). Какая ирония! На протяжении целого поколения протестовать против государственного вмешательства в экономику с целью создания и защиты частной промышленности, чтобы в итоге приступить к масштабному созданию государственных предприятий.

Но у КША было гораздо более важное слабое место. «Южная» идентичность не была определяющей для большинства ее белого населения (черное население КША, составлявшее треть от населения этого государства, 3 миллиона из 9, тем более относилось к ней без восторга). Везде, за исключением Южной Каролины, были, в лучшем для конфедератов случае, сомнения в правильности выбранного пути, в худшем – активные партизанские действия. Штат Теннесси дал больше всего добровольцев в Армию США, западная часть Виргинии откололась от своего штата, когда последняя вступила в КША; в общем, белых южан в Армии США воевало больше, чем белых северян в армии КША. Несмотря на все старания южного истеблишмента, нация «белых южан» к 1861 году так и не сложилась: был ее скелет, но только победа в войне могла нарастить на этом скелете мясо. Большинство тех, кто воевал за КША, делал это из местного, локального патриотизма, патриотизма своего родного штата, а не более абстрактных тогда США или еще более абстрактной КША. Американский историк Ричард Беринджер писал:

Конфедераты потратили четыре года, пытаясь выковать из южного национализма конфедеративный национализм. Преуспели ли они в этом? Возможно, к 1865 году или позже, но они точно не начинали сецессию из сильного чувства конфедеративного национализма […] Колебания такого большого количества конфедератов подчеркивают главную слабость конфедеративных военных усилий – нехватку широко распространенного чувства национальной общности. Было трудно в таких обстоятельствах – особенно по мере ухудшения положения на фронтах и принятия закона о воинском призыве, по которому людей забривали в армию против их воли – убедить среднего солдата-южанина, что эта война – действительно его война, а не просто конфликт, имеющий целью защитить особую собственность особого класса. В той мере, в какой создание КША было революцией, эта революция навязывалась сверху, а не пробивалась снизу[105].

Пожалуй, наиболее близкой аналогией делу Конфедерации можно счесть украинский сепаратизм в Российской империи: в обоих случаях было ядро убежденных и фанатичных активистов национального дела, проповедников ненависти к «янки»/«москалям», и колеблющиеся массы, чьи действия зависели от политики правительства. Разница в том, что США успешно сделали аборт.

Проблемы, однако, были у США. Помимо того что им нужно было в одночасье создать крупную армию для возвращения утраченных территорий, население Америки, не закаленное пока что бедствиями войны, могло все же счесть, что полный разгром КША не стоит войны, и избрать главой государства сторонника мира. Это заключило бы США в стратегические клещи между британскими владениями в Северной Америке и проанглийской КША, не говоря уже об экономических потерях.

Тем не менее в 1861 году с внутриполитической точки зрения США оказались в уникальном положении. Силы, отстаивавшие индустриализацию и централизацию США, получили абсолютное большинство в парламенте: ведь представители отколовшихся штатов покинули Конгресс. Поэтому республиканцы фактически получили возможность диктовать законы для всей страны – включая южные штаты, чьей независимости они, разумеется, не намеревались признавать. Республиканский конгресс в кратчайшие сроки провел высокий протекционистский тариф Морилла, упорядочил финансовую систему США (Акты о национальных банках 1863 и 1864 года, создавшие единую национальную валюту и сеть национальных банков[106]), провел «гомстед-акт» (продажа западных земель по очень низким ценам), облегчивший колонизацию западных пространств США, и принял ряд законов помельче, например создание сети агрономических колледжей от продаж государственной земли фермерам. Это означало, что США твердо встали на дорогу энергичной защиты национального рынка, поощрения индустриализации и колонизации своих западных просторов силами многочисленных белых мелких собственников. Во многом это была реализация программы американских вигов, выработанная ими еще до войны: