Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

бьется не только за сохранение территориальной целостности страны, но и против рабовладения. Английская пропаганда была поймана на контрапункте: с 1830-х годов, если не раньше, одним из пунктов английской антиамериканской пропаганды был факт наличия рабства в южных штатах. Теперь англичане лишились такого козыря, как возможность утверждать о лицемерии американского правительства, которое-де не желает ничего предпринимать против рабства, а потому гораздо лучше поддержать южан, которые сражаются за свою независимость; США стали центром притяжения для всех европейских левых. За пропагандистским переломом последовал реальный: победы Армии США при Виксберге и Геттисберге в 1863 году покончили с надеждами КША на военный успех; ее территория была рассечена надвое. Все, на что оставалось надеяться непосредственно конфедератам – на победу демократов на президентских выборах 1864 года и на то, что война станет слишком тяжела для жителей США и они предпочтут партию, которая заключит немедленное перемирие, дав тем самым КША столь необходимую мирную передышку. Но это для конфедератов. А пресса Англии и Франции надеялась, что в случае разгрома КША южные штаты станут для США «еще одной Польшей, еще одной Ирландией, еще одной Венецией»[111], то есть исключительно проблемной провинцией, стремящейся к отсоединению во что бы то ни стало. Обе надежды пошли прахом.

С конца 1862 года США перешли к войне всерьез, они больше не ставили перед собой ограниченную цель восстановления территориальной целостности США. Нет, война теперь стала вестись гораздо более радикально, теперь ее целью было искоренение рабства и воссоздание американского государства как более централизованного организма. Американская политика стала более мускулистой и твердой, никаких больше компромиссов.

Как много лет назад заметил Джеймс Рэндалл, Линкольн использовал больше «деспотических полномочий, чем, вероятно, любой другой президент. Вероятно, никто из президентов не использовал власть прокламаций и исполнительных указов (независимых от Конгресса) так же, как Линкольн». Рэндалл далее перечисляет использование этих полномочий: освобождение рабов, признание разделения Виргинии сомнительными с конституционной точки зрения методами, обеспечение реконструкции штатов к концу восстания, приостановка действий «хабеас корпуса», введение военного положения, увеличение армии и флот и трата государственных денег без одобрения Конгресса. Рэндалл указывает на то, что «некоторые из этих важных мер были предприняты с полным пониманием того, что они относятся к сфере полномочий Конгресса. Национальной законодательной ветви власти всего лишь было разрешено ратифицировать их или же, в качестве альтернативы, бесплодно отказываться признать свершившийся факт[112].

Фактически в определенный момент США оказались в таком состоянии, что очень сильная исполнительная власть была очень похожа на диктатуру.

Наилучшим проявлением этого нового духа войны стал знаменитый «Марш к морю» 1864 года генерала Уильяма Текумсе Шермана, поход, который нанес колоссальный ущерб экономике и вооруженным силам КША. Это был один из первых случаев применения практик «тотальной войны» в истории – правда, в смягченном виде, так как армия Шермана не ставила себе задачи целенаправленного истребления населения на вражеской территории. Впрочем, большая часть практик «тотальной войны», использованных в годы Гражданской войны (общенациональный призыв, военная пропаганда, приостановка действия «хабеас корпус», тактика выжженной земли) были применены в смягченном виде – что объясняется благоприятными условиями, в которых существовали США, и нежеланием даже самых радикальных военных кругов в США и в КША вести войну на истребление. Частично (но только частично), это было связано с тем, что ответственность за войну возлагалась тогда не столько на самих южан, сколько на англичан. В ходу был термин anglo-rebels, то есть «англо-повстанцы». Люди старшего поколения, наверное, вспомнят, как в годы Второй мировой войны советская пропаганда использовала семантически схожее выражение «украино-немецкие националисты», которое должно было подчеркнуть несамостоятельность оных националистов. Во время марша Шермана к морю Военный департамент США настаивал на жестком обращении с британским имуществом:

Эдвин Стэнтон [секретарь по военным делам в правительстве Линкольна] желал, чтобы британцы на территории КША понесли те же страдания, что и конфедераты. Гидеон Уэллс [секретарь по морским делам в правительстве Линкольна] был согласен с таким подходом, ему претило нежелание Сьюарда санкционировать конфискацию британской собственности в Саванне. Стэнтон сказал Уэллсу не беспокоиться: Шерман занял жесткую позицию относительно попыток британских торговцев хлопком защитить свой хлопок: «…утверждая, что на нем британский торговый знак». Шерман в ответ сказал, что он «находил британский торговый знак на каждом поле боя. Винтовки, гильзы, мундиры, снаряды – все были британскими и на всех был британский торговый знак»[113].

Генерал Грант, в свою очередь, жаловался госсекретарю Сьюарду на то, что его войска захватывают у конфедератов вооружение, на котором стоит знак Вулвичского арсенала – английского арсенала, которым тогда владело и управляло английское государство. Враждебность к англичанам иногда доходила до того, что в Вашингтоне, округ Колумбия, наряд полиции задержал служащего британского посольства Артура Сеймура и, не говоря худого слова, избил его до полусмерти. Полицейские были оправданы судом, несмотря на то что были пойманы на лжи – они утверждали, что Сеймур был пьян.

Успехи Шермана немало способствовали победе Авраама Линкольна на выборах 1864 года. К слову сказать, выдвигался тогда Линкольн как кандидат не от Республиканской партии, а от Партии национального союза и именно с целью сплочения вокруг себя всех патриотических элементов, как радикальных, так и консервативных. Победа Линкольна на президентских выборах означала конец КША, никакой надежды на сохранение у этого государства не осталось. Впрочем, его положение ухудшалось с каждым днем: удавка блокады затягивалась на шее южных штатов все туже и туже, на фронте не хватало решительно всего, в тылу, впрочем, населению приходилось форменным образом голодать, нарастало дезертирство, в ряде местностей начали свирепствовать банды черных и белых бандитов и дезертиров, в общем, картина весьма напоминала Австро-Венгрию в конце 1918 года. Затягивание войны хотя бы еще на год грозило полным коллапсом всего общества – с непредсказуемыми последствиями. Конец войны был близок. В апреле 1865 года Конфедеративные Штаты Америки капитулировали. В Британии после этого вспыхнула небольшая военная паника, стихшая только после убийства Авраама Линкольна – английская кошка знала, чье мясо съела.

Дилан из The Times писал другу: «вполне ясно то, что Дядя Сэм намерен покончить с ужасной гражданской войной, развязав войну с нами, которая будет лишь немногим менее ужасна». Ч.Ф. Адамс сказал, что со времен кризиса «Трента» он не чувствовал «большего общего недоверия и беспокойства». Наблюдатели отмечали падение на бирже из-за страха перед войной и несколько недель ее возможность обсуждалась в печати и в парламенте[114].

Лорд Актон писал уже сдавшемуся генералу Ли: «Я полагаю, что вы сражались за нашу свободу, наш прогресс и нашу цивилизацию;