Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

привлечения иммигрантов, яростное нежелание допускать существование профсоюзов – все это толкало американских рабочих, особенно в годы кризисов, к действиям. И тем не менее американские профсоюзы в большинстве своем не были политическими организациями, ставившими своей целью низложение существующего строя. И один из крупнейших профсоюзов того времени, «Рыцари труда» (на пике насчитывавший больше 700 тысяч человек), и более поздняя Американская федерация труда (АФТ) не ставили перед собой амбициозных политических целей по радикальной перекройке общества.

И все же республиканцам удавалось набрать достаточно голосов, чтобы сохранить пусть несовершенную, но демократию. Им удалось этого достичь с помощью целого ряда мер. Во-первых, республиканцы были националистической партией, активно используя (вполне обоснованно) тариф, англофобию, неприязнь к иммигрантам и воспоминания о Гражданской войне, чтобы сохранить популярность. Во-вторых, сама экономическая политика американского государства тех лет одновременно с созданием, по сути, колониальных регионов на Западе и особенно на Юге автоматически превращала штаты внутриамериканской метрополии (Север), за редкими исключениями, в оплоты республиканцев. В-третьих, само то, что американские промышленники и большинство финансистов поддерживали республиканцев, серьезно компенсировало непопулярность экономической политики республиканцев. Гражданская война создала первые по-настоящему крупные американские состояния, а энергичное железнодорожное строительство на протяжении целого поколения сделало железнодорожные компании прорывной отраслью американской экономики. Естественно поэтому, что партия, которая по сверхдешевой цене продала железнодорожным компаниям 19 миллионов акров земли, которые они потом перепродали колонистам на западных территориях по более дорогой цене, не могла не пользоваться благосклонностью (в том числе и денежной, очень важной для системы, в которой почти каждый год ведутся избирательные кампании) крупного бизнеса. И сам он понимал как необходимость концентрации, так и правительственную «руку дающую». Как сказал еще в 1880 году Джон Д. Рокфеллер: «День объединений пришел надолго. Индивидуализм ушел, чтобы не вернуться никогда». Кристофер Лэш писал: «Американская буржуазия, какой она была в конце [XIX] века, очень ясно понимала свою зависимость от правительственных услуг – тарифов, субсидий, франшиз, “твердых денег”»[119]. В-четвертых, первая общенациональная социальная программа, а именно пенсии ветеранам Гражданской войны, обеспечивала лояльность множества избирателей в западных штатах.

Стоит сказать, что американская экономическая политика стояла очень далеко от laissez-faire, от политики невмешательства государства в экономику. Государство защищало свою промышленность железной стеной тарифов. Оно щедрою рукой по сверхдешевым ценам продавало крупным железнодорожным компаниям громадные земельные участки; правительственные судьи признавали неконституционными меры, принимаемые или принятые штатами, которые вредили бы промышленности и торговле; государство отправляло солдат, чтобы сломать упорство забастовщиков; государство там, где могло, вооруженной силой обеспечивало новые рынки и привилегии для американских торговцев. Государственная политика индустриализации, хоть и с опорой на частный капитал, весьма отличается от анархистских фантазий. Можно даже счесть иронией истории то, что период очень серьезного государственного вмешательства в американскую экономику считается, причем считается в Америке, триумфом laissez-faire, чуть ли не либертарианства. И даже нельзя сказать, что это следствие современной партийной пропаганды в самих США:

Этот диссонанс между историческим восприятием и политической реальностью не является совершенно новым явлением в США. Уже в 1887 году в проницательном эссе, озаглавленном «Американское государство и американец», Альберт Шоу упрекал американцев за их выдумки в духе laissez-faire: «У среднего американца есть несравненная способность развлекаться юридическими фикциями и сходными заблуждениями. Теоретически он живет в одном мире, а практически – совсем в другом… Ни на мгновение не отказываясь от теории [laissez-faire], народ США усердно проводит в жизнь и прославляет практическую политику, никак не совместимую с этой теорией и не обращает внимания на это противоречие». Проведя обзор тысяч регуляционных актов, принятых легислатурами штатов в конце XIX века, Шоу пришел к выводу, что «одной общей и шокирующей характеристикой этого огромного собрания новых статутов является полное пренебрежение к принципу laissez-faire… Они касаются дел граждан во всех сферах их жизни. Кажется, они не оставляют ничего для регулирования легислатурам будущего[120].

Лучше всего этот разрыв между реальностью и мифом показывает освоение западных территорий. Именно там американские колонисты наиболее активно взаимодействовали с родным государством и его агентами. Не только с армией, которая осуществляла политику истребления индейцев, но и с государственными геологами, лесничими и чиновниками министерства внутренних дел. Именно в на западных территориях, позже ставших штатами,

…национальное правительство имело дело непосредственно с гражданами, выполняя функции, которые бы в восточных штатах относились к сфере действий правительств штатов и муниципалитетов […] бюрократические учреждения вроде департамента геологоразведки были в числе первых общенациональных институтов, которые профессионализировались и стали рассматривать местные ресурсы с общенациональной точки зрения […] Запад служил испытательной площадкой для прямого расширения федерального административного государства[121].

Это вмешательство, в частности, проявлялось в том, что именно в западных территориях и штатах американское государство было (а в некоторых случаях и остается) крупнейшим землевладельцем – например, даже и сегодня 80% территории штата Невада принадлежит американскому государству. Именно это сделало возможным – уже в XX веке – успешную государственную политику сохранения окружающей среды в тех местах:

Многие из программ по сохранению окружающей среде при [Теодоре] Рузвельте и Тафте не могли бы быть реализованы в восточных штатах. То, что национальное правительство оставалось крупнейшим землевладельцем, в западных штатах было важнейшей причиной его власти. Многие жители западных штатов требовали государственного присутствия по тем же самым причинам, по которым американцы в XIX веке требовали внутреннего развития и территориального самоуправления: оно было ключевым фактором для их экономического и политического развития[122].

Но в массовом восприятии миф (в данном случае – о совершенно автономных пионерах-фермерах) кладет реальность (поддерживаемой государством аграрной колонизации) на обе лопатки.

Другой чертой описываемого периода было сосредоточение Америки на внутренних задачах. Американская армия и флот были колоссально сокращены и вплоть до рубежа веков США старались избегать серьезных внешнеполитических предприятий. Одно вытекало из другого: выбрав путь сосредоточения на внутренних проблемах, осваивания еще девственных западных территорий и наращивания собственной промышленности, Америке не нужны были мощные армия и флот, достаточно было сил, способных защищать государственные границы и громить индейские племена. Америка сосредотачивалась, накапливая промышленную и финансовую мощь. Однако американцы тихой сапой вели экспансию в маленькие латиноамериканские республики (в крупных латиноамериканских странах по-прежнему правила бал Британия), поддерживали те силы в Латинской Америке, что стремились к независимости от британских интересов (например, чилийского президента Бальмаседу, свергнутого в ходе инспирированного англичанами мятежа, он даже скрывался в американском посольстве). Американцам удалось утвердиться на Тихом океане: в 1875 году они заключили договор с Гавайями, делавший те, по сути, американским протекторатом; в 1889 году – разделить Самоа наравне с британцами и немцами. Большой дипломатической удачей