Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

продолжал упорствовать в своих сепаратистских замыслах – так же, как правительства Австрийской и Российской империй использовали на территориях бывшей Речи Посполитой крестьян (как польских, так и непольских) против польских помещиков. Тем более что «демократы бурбона» не могли предложить своим штатам ничего конструктивного, ничего творческого – и уже поэтому единственным способом для них избавиться от угрозы «снизу», со стороны белых бедняков и среднего класса было только подстегивание расовой вражды. А это, в свою очередь, делало их, южных демократов, пленниками молчаливого согласия американского правительства не трогать систему сегрегации.

Часто говорят о сворачивании Реконструкции Юга как о предательстве негритянского народа американским правительством. В этом утверждении есть зерно истины: действительно, чернокожие составляли десятую долю североамериканской армии в годы Гражданской войны и верно выполняли свой воинский долг – а в награду на Юге их бросили на растерзание старым плантаторским элитам, а на Севере и Западе они продолжали оставаться жертвами дискриминации. Но в системно-расистском американском обществе того времени они никогда бы не поднялись выше граждан второго сорта (хотя и это означало некоторый прогресс сравнительно со статусом говорящего имущества). В гораздо большей степени сворачивание Реконструкции Юга означало предательство вполне белых патриотов Америки, которые в годы Гражданской войны противостояли сецессии южных штатов политически и даже с оружием в руках. Компромисс, закончивший Реконструкцию, означал принятие нарратива «борьбы северных и южных штатов», который изображал Гражданскую войну как столкновение двух монолитных регионов. Но в этой картине не находилась места американским националистам и патриотам из южных штатов. В нем также не было места промышленно развитым южным штатам: мечта о них умерла вместе с партией вигов и не воскресала до Нового Курса.

К слову сказать, есть еще один признак колониального статуса Юга. В колонии выносят не только «вредные производства», на нее еще и сваливают те идеологические грехи, которая метрополия не желает признавать за собой и которые взваливает на колонию. Южное рабство было неотъемлемой чертой британского и американского капитализма; расизм был общеамериканским явлением, старше, чем само государство США (что показывают, например, весьма строгие законы времен еще британского владычества против «межрасового смешения»). И все же именно южанам приписывалась если и не монополия, то контрольный пакет акций в системе американского расизма. Меж тем, как показано выше, восстановление расистской системы общественных отношений в южных штатах было следствием политики американского правительства, а не тотального порыва самих южан. Больше того, даже в период Реконструкции призывы к реальному улучшению положения негритянского народа встречали на Севере столь же прохладный прием, что и на Юге. Скажем, в 1867 году попытка поднять вопрос о праве голоса для негров привела к чувствительному поражению Республиканской партии на выборах в Конгресс.

Республиканское большинство сократилось по всему Северу. В штатах Новой Англии, в Небраске и Айове, оно сильно сократилось, а в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Мэриленде партия Реконструкции потерпела поражение. Демократы одержали шокирующие победы в Пенсильвании и Огайо. […] В каждом штате, где избиратели выражали свое мнение о праве голоса для негров, оно было отрицательным[128].

К 1869 году только семь северных штатов добровольно дали неграм право голоса, и ни в одном из этих штатов не было значительного негритянского населения. Однако разумеется, что Югу, как колонии, полагалось быть реакционным во всех отношениях, в то время как Север, как метрополия, сам себе отпускал расистские и всякие иные грехи.

Следствием разумной экономической политики защиты своего рынка и своего производителя и беспощадного использования имеющихся природных и людских ресурсов были потрясающие успехи:

В 1860 году американский импорт стоил 354 миллиона, а экспорт – 316 миллионов, что создавало торговый дефицит. К 1897 году импорт удвоился, достигнув 765 миллионов долларов, но экспорт утроился и достиг 1,03 миллиарда долларов. После 1874 года экспорт превосходил импорт каждый год, кроме 1875, 1888 и 1893 годов, до 1971 года, после чего вновь пошел вниз […] В 1880 году 84,3% американского экспорта составляли продукты сельского хозяйства, но к 1900 году только две трети американского экспорта были продуктами сельского хозяйства[129].

В этот период США стали промышленной нацией, было покончено с тремя столетиями колониальных торговых балансов, в которых импорт господствовал над экспортом, покончено с колониальной практикой вывоза только сырья в обмен на промышленные товары.

Следствием стало то, что уже в 1870 году американский ВВП сравнялся с британским. К 1898 году США были экономическим колоссом, чья угроза уже начала осознаваться в Германии и Великобритании. Кайзер Вильгельм II и прогерманские элементы в России (например, Сергей Витте) даже поговаривали о необходимости европейского экономического союза против американской конкуренции; премьер-министр Британии Роберт Гаскойн-Сесил 3-й маркиз Солсбери сожалел о том, что Британия не воспользовалась данным ей историческим шансом и не вмешалась в Гражданскую войну на стороне КША. В этом смысле, конечно, несправедливо относиться к эре после Гражданской войны США как только к эре всевластья магнатов, всеобщей продажности и вообще «упадка нравов и демократии». Именно в эту эпоху стало возможным реализовать те предпосылки американского величия, что существовали в первой половине XIX века.

Тем не менее у описанной выше «полуторапартийной» системы был, как уже сказано выше, значительный недостаток. За нее не весьма охотно голосовали. Можно сказать, это был наследственный порок всех политических сил, связанных с американским национализмом и интересами американской промышленности: федералистов, вигов, теперь вот республиканцев. У них не очень получалось выигрывать выборы в обычных условиях, без экшена в виде общенациональных кризисов, постепенного распадения страны или ограничения политического влияния целого региона. В свою очередь, демократы вполне освоились с ролью партии, играющей на понижение, партии, стремящейся как можно сильнее затормозить процесс индустриализации и имперской экспансии Америки – это давалось им тем легче, что большая часть населения Америки от индустриализации пострадала. Хотя южные штаты продолжали оставаться оплотом Демократической партии, ее политический и интеллектуальный центр сместился в Нью-Йорк, потому что именно этот штат играл ключевую роль в победе на президентских выборах в те годы. Другой причиной было то, что Нью-Йорк и часть северо-восточных штатов, плотно интегрированные в систему мировой торговли, в качестве источника экономического вдохновения обращались к английскому экономисту и борцу за свободу торговли Ричарду Кобдену и были особенно восприимчивы к критике американской индустриализации, осуществлявшейся в духе немецкого экономиста Фридриха Листа. Парадоксальный, на первый взгляд, электоральный альянс между глубинкой в виде южных штатов и космополитическим Нью-Йорком на деле объясняется очень просто – ни тем ни другим американская индустриализация была не очень интересна; глубинке – потому что она означала для нее плохо замаскированное колониальное господство северных промышленных штатов, космополитичному мегаполису она мешала торговать с британскими партнерами.