Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Америки была покупка Аляски. Это было сознательным решением Российской империи усилить США как противовес Британии. Тогда оно именно так и понималось. Как писал американский историк Уолтер Лафебер: «Сьюард и многие газеты также подчеркивали, что со стратегической точки зрения покупка Аляски может означать неминуемую аннексию Британской Колумбии, которая будет зажата между двумя частями США, и даже еще большей части Канады. (Британский посланник в Вашингтоне сообщал домой, что соглашение означает русско-американский ход, направленный против могущества Англии и также он может привести к тому, что британцы потеряют всю Канаду)»[123]. Это, однако, стало не началом прекрасной дружбы между двумя великими странами, но ее эпилогом. Хотя до конца XIX века между Россией и США существовали хорошие отношения, США в итоге предпочтут сознательно их ухудшить.

Другой причиной внешней политической сдержанности США во второй половине XIX века было их нежелание приобретать территории со значительным «цветным» населением. Яростное сопротивление сторонников расовой однородности США успешно срывало все попытки американского правительства приобрести территории на Карибах – тот же Санто-Доминго в 1869 году; а позже именно наличие на Кубе значительной доли чернокожего населения привело к отказу от аннексии этого острова. Как писал Эрик Т. Лав, суммируя попытки американского территориального расширения в 1865–1900 годах, «раса и расизм не были единственными причинами отказа от аннексий, но они являются фундаментальными для понимания, почему от этой политики отказались»[124]. Урок войны с Мексикой не был забыт, и, как сказал видный аболиционист Чарльз Самнер (сенатор-республиканец от штата Массачусетс и в описываемое время председатель Комитета Сената по внешней политике), США не следует аннексировать «цветные сообщества»[125].

Помимо необходимости внутреннего спокойствия и сохранения расового баланса была и другая причина нежелания Америки приобретать заморские колонии. У нее была своя, очень богатая колония под самым боком. Называлась эта колония просто – Юг.

Хотя радикальные республиканцы сорвали попытки президента Эндрю Джонсона (запойного алкоголика и вице-президента при Линкольне, бывшего демократа, взятого в вице-президенты в 1864 году для демонстрации умеренности и консервативности президента) отнестись с побежденным южным штатам максимально мягко (Джонсон был на волоске от импичмента, радикальным республиканцам не хватило всего одного голоса), тем не менее южная политика американского правительства опиралась на то, что побежденные южные штаты должны быть и будут колониями северного капитала и северной промышленности, которые будут поставлять сырье и штрейкбрехеров, как черных, так и белых. Поэтому неудивительно то, что Реконструкция ограничилась предоставлением лишь формальных прав чернокожему населению Юга и в значительной степени сохранила их старый экономический уклад – именно потому, что он соответствовал этой цели. Еще до войны южные штаты могли лишь выбирать, чьим аграрно-сырьевым придатком они будут – Англии или Севера. Война исключила для них возможность быть придатком Британии. Именно поэтому, в конечном счете, стало возможным то, что в итоге после завершения Реконструкции (в 1876 году) везде в южных штатах победило самое консервативное крыло Демократической партии. Они получили прозвище «демократы бурбона» (названные так как по причине популярности этого спиртного напитка, так и из-за своей крайней консервативности, благодаря которой вспоминали фразу Талейрана о членах династии Бурбонов, которые «ничего не забыли и ничему не научились»), или, по-другому, «искупителей» (ибо они обещали, что «искупят» унижение Реконструкции). При этом нельзя сказать, что такой исход (сохранение южных штатов как опоры Демократической партии вообще и консервативных южных демократов в частности) был неизбежен. Нет, разгром плантаторской олигархии создал на некоторое время «окно возможностей» для новых политических сил: популисты, появившиеся на юге, поначалу призывали даже к совместной борьбе негритянских и белых бедняков против землевладельцев, к модернизации инфраструктуры и образования в южных штатах, наиболее крупной такой политической организацией была виргинская Партия реорганизации (Readjustment).

В свою очередь, консервативные крупные собственники, бывшие виги, как, например, сенатор от штата Миссисипи Джеймс Элкорн, полагали (небезосновательно), что возможно выполнение сверху вниз программы экономического развития штатов и приведение в порядок взаимоотношений между двумя «расами» (а на деле – двумя нациями, ибо белые американцы и негры представляли собой уже тогда, по сути, два отдельных народа). Вот как его описывал американский историк К. Ванн Вудвард:

Первый губернатор-республиканец Миссисипи и позже сенатор-республиканец от штата Миссисипи, он был в той же мере плантатором-аристократом, что и Джефферсон Дэвис. Один из богатейших плантаторов дельты Миссисипи и крупный рабовладелец, Элкорн был, как юнионист и виг, против сецессии и только нехотя «был унесен штатом» в Конфедерацию. Как губернатор-республиканец, он предлагал неграм программу гражданских прав, равенство перед законом и государственное образование, а собственному классу обещал государственные субсидии на восстановление разрушенного и постройку железных дорог, снижение поземельного налога и сдачу в аренду преступников как дешевой рабочей силы. Там, где довоенные плантаторы дельты Миссисипи бахвалились властью, данной им «федеральным соотношением», считать [в качестве избирателей] три пятых своих рабов, плантаторы-республиканцы под руководством Элкорна предлагали улучшить старое соглашение и контролировать пять пятых негров ради поддержки старого вигистского законодательства в новой одежде[126].

Но американский правящий класс вполне сознательно выбрал своей стратегией компромисс с наиболее реакционными элитами юга – и именно по той причине, что они консервировали отсталость южных штатов, что облегчало северным промышленникам и финансистам эксплуатацию штатов бывшей КША. Можно только согласиться со словами Вудварда:

Компромисс 1877 года не восстановил старый порядок на Юге, не восстановил он и паритета Юга с другими регионами страны. Он гарантировал политическую автономию имевших власть белых и невмешательство в вопросы расы и обещал им долю благ нового экономического порядка. В обмен на это Юг стал, по сути, сателлитом господствующего региона. Пока консервативные «искупители» сохраняли контроль, они боролись со всякой тенденцией на Юге, требовавшей объединить силы с внутренними врагами новой экономики – трудовиками, западными аграриями, реформистами. При режиме «искупителей» Юг стал бастионом нового порядка, а не угрозой ему[127].

Но этот новый порядок означал то, что Юг будет плестись в хвосте нации по основным экономическим и социальным показателям, будет регионом, который втридорога покупает промышленные товары и по дешевке продает то, что выращивает у себя, будет регионом с самыми худшими показателями по грамотности среди мужчин, будет регионом с самыми низким уровнем деловой и патентной активности. Одним из немногочисленных реальных благ, полученных южными штатами по итогам компромисса 1877 года, было создание текстильной промышленности, работающей на внешние рынки, азиатские в первую очередь – что дополнительно привязывало их к машине американского государства.

Возрождения же сепаратистских замыслов американское правительство могло не опасаться: оно в любой момент имело возможность спустить с цепи негритянское население и даже белых бедняков, если бы истеблишмент южных штатов