Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

парагвайский тиран Франсиско Солано Лопес внезапно напал на всех своих соседей; с другой – инфернальная британская закулиса, а в особенности банкиры, натравила своих марионеток на миролюбивый Парагвай, в котором было построено гармоничное социальное общество. Обе точки зрения даже не то чтобы неверны, а перпендикулярны действительности. В Парагвае на момент начала войны (1864 год) не проводились никакие социальные эксперименты, а уровень правительственных репрессий был значительно ниже, чем в большинстве латиноамериканских стран. Действительным отличием парагвайского общества от большинства латиноамериканских было то, что индейцы не были в нем людьми второго сорта. Лопес был амбициозным правителем, стремившимся получить выход к морю для своей страны, но, хотя его опрометчивые шаги способствовали цементированию аргентинско-бразильского союза, у него не было широкомасштабных планов агрессии; и сама война стала такой обширной не в результате агрессивных замыслов с какой-либо из сторон. Хотя Британии не нравилось то, что парагвайское правительство в отличие от прочих латиноамериканских правительств защищает свой внутренний рынок таможенными пошлинами, и поэтому она желала бы видеть его низложенным, однако у британского правительства были заботы поважнее, чем организация антипарагвайской коалиции. Действительным мотором войны было соперничество между региональными державами (Парагвай хотел получить выход к морю; Бразилия – отнять у Парагвая земли, на которых можно было выращивать чай мате, торговля им тогда была весьма доходным делом). В общем, война была больше следствием столкновения разных интересов в сочетании с грубыми дипломатическими промахами с обеих сторон, чем осознанным намерением. Мы полагаем, что, если бы руководители Аргентины, Парагвая и Бразилии узнали перед войной ее итоговый результат, они бы предпочли все же мирным способом уладить свои разногласия. В любом случае Парагвайская война оказалась далеко не простым делом. Хотя коалиция (Аргентина, Бразилия и поставленное ими в Уругвае дружественное правительство) имела подавляющее превосходство в ресурсах и пропаганде (благодаря благосклонному отношению Британии) над Парагваем, парагвайцы сопротивлялись так энергично и так яростно, что вскоре Уругвай вынужден был отказаться от активного участия в войне, а потом и Аргентина сократила свой военный вклад. Основные издержки жестокой и дорогой войны легли на Бразильскую империю Хотя «непопсовая страна Парагвай» умылась кровью, потеряла подавляющее большинство мужского населения и лишилась ряда территорий, но никакие парагвайские потери не могли отменить того, что Бразилия вложила в эту войну больше денег и крови, чем получила взамен. Бразильская же монархия, сделавшая эту войну важнейшим пунктом своей внутренней политики, вложила в войну больше политического капитала, чем могла потратить. Огромные военные потери демократизировали армию и радикализовали ее, из опоры трона она стала оплотом социалистических и радикально-республиканских кадров. Ведение войны потребовало крупных займов у английских банков – и военный долг за Парагвайскую войну Бразилия отдавала вплоть до 1930-х годов, до «Нового государства» великого Жетулиу Варгаса. Эти политические и экономические издержки расшатали здание монархии в Бразилии – а свергнувшая монархию революция 1889 года еще больше ухудшила ситуацию. Сперва в Бразилии под фиговым листком «республики» утвердилась пятилетняя военная диктатура, придерживавшаяся идеологии позитивизма. Однако раскол в вооруженных силах и явная неспособность правящей военной клики управлять страной привели к тому, что военные были вынуждены передать власть над Бразилией олигархии производителей сырья, так называемой коалиции «кофе с молоком» (штат Сан-Паулу – «кофе» и штат Минас-Жерайс – «молоко»). Экономическая программа этой олигархии сводилась к грубому классовому эгоизму и безразличию к национальным интересам. Прямым результатом республиканской нестабильности стала кровавая «война в Канудосе» (1895–1898 годы), когда на протяжении нескольких лет армия самым жестоким образом подавляла восстание крестьян. В общем, по итогам низвержения монархии Бразилия получила хаос, резкое снижение уровня политической культуры, беспрецедентное народное восстание. Перепись 1900 года пришлось переделывать, поскольку она выявила, что за республиканское десятилетие 1890–1900 годов в Бразилии впервые за ее историю наблюдается убыль населения. В любом случае с какими бы то ни было бразильскими претензиями на великодержавность можно было попрощаться.

В Аргентине дела шли получше. В отличие от Бразилии аргентинцы смогли вложить в Парагвайскую войну меньше крови и денег. Но это было не столько заслугой аргентинского либерального правительства, сколько следствием гражданской войны, которая шла в Аргентине, так сказать, параллельно парагвайской. Значительная доля населения страны не понимала, почему ей нужно сражаться против Парагвая. Энтузиазма не добавляло то, что либеральное правительство не делало секрета из своих воззрений на расовый вопрос: оно считало значительную часть населения Аргентины расово непригодной и намерено было провести «деиспанизацию» Аргентины, заменив ее население иммигрантами из Европы, предпочтительно англичанами или немцами. В общем, в 1866 и 1867 годах либеральному правительству было не до Парагвая: оно кроваво подавляло «революцию Колорадос», чьими основными требованиями были отставка либерального президента Бартоломе Митре и немедленный мир с Парагваем. Восстание подавили, но участие Аргентины в Паргвайской войне пришлось сократить. Для Аргентины это оказалось весьма полезно, поскольку военные заказы при малой активности на фронте способствовали оживлению аргентинской экономики. Впрочем, почти сразу по завершении войны с Парагваем в 1870 году в Аргентине снова вспыхнуло антилиберальное восстание, окончательно подавить которое удалось лишь в 1876 году. Но либеральное правительство смогло стабилизировать ситуацию. Благодаря политике теснейшей интеграции с британской экономикой Аргентина некоторое время считалась «пятым доминионом» Британской империи, чем аргентинское правительство весьма гордилось. Два поколения Аргентина наслаждалась беспрецедентным для Южной Америки экономическим процветанием. Но оно было заемное и основывалось на британском экономическом первенстве и на британской же благосклонности, но не на силах самой Аргентины. Когда Британия по итогам Первой мировой войны утратила свое экономическое первенство, а ее политическое влияние начало падать, Аргентина оказалась на морозе. Но источником этого кризиса было то, что победоносные аргентинские либералы принципиально отказались от самостоятельного развития собственной страны. С 1870-х годов судьба Аргентины была уже не в руках Аргентины, но в руках Англии.

Чили представляла собой резкий контраст с прочими латиноамериканскими странами. Там и только там оказались способны выработать программу развития отечественной промышленности с опорой на собственные силы. Такие государственные деятели, как Диего Порталес Паласуэлос, Мануэль Монтт и Антонио Варас, Хосе Мануэль Бальмаседа, смогли превратить Чили в почти что западноевропейское государство. Однако в 1891 году англичанами был организован путч, ударной силой которого выступил чилийский военно-морской флот. По итогам путча президент Бальмаседа был свергнут. В Чили установился олигархический проанглийский режим, который эффективно покончил с какими бы то ни было надеждами страны на самостоятельное развитие, оставив в качестве доступных вариантов либо проанглийскую, либо проамериканскую политику. Тем не менее наследство славного для чилийцев XIX века не было уничтожено целиком, и во многом благодаря ему Чили остается одной из самых развитых и процветающих латиноамериканских стран.

А теперь вернемся в Соединенные Штаты и посмотрим, как они решали проблемы государственного строительства