Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов

мошкара пытается забраться в ноздри, и чёрные мухи, настоящие бомбардировщики, уже описывают круги надо мной. Наконец, выхожу на прямую линию и замечаю на вершине дерева двух воронов, двух настоящих демонов. Они каркают дьявольскими голосами.

Первый хутор означает приближение города. В гараже фырчит мотор, лают собаки. Гребу посредине, вдоль тинистых берегов. Избегаю остановки сразу после хутора, продолжаю плыть дальше. Двухэтажный домик пристроился около рощи, затем видна линия других домов, уходящих в лес на многие сотни метров. Течение несёт меня в центр города. Сосредотачиваю поиски удобного лагеря на незанятом берегу, но он совершенно не доступен. Жалею, что не остановился сразу же после первого хутора. И хочу прибыть в город до наступления вечера. Пристаю к берегу, чтобы свериться с картой, вылезаю в воду подтянуть каноэ. Вдруг слышу, как на другом берегу, около домов, кричит женщина, затем страшный грохот обваливающегося железа. Тревожная тишина следует за этим ужасным шумом. Возвращаюсь к своему каноэ. Делаю второй шаг в воде и слышу, что теперь кричит мужчина. Его ужасные стенания кажутся мне ещё более жуткими, чем воронье карканье. Затем раздаются ружейные выстрелы. Эхо рассеивается, наступает тишина. Поднимаюсь от реки к таежной опушке и сажусь на тропинке. Дрожу. Я в шоке от этих криков. Мужчина продолжает вопить. Я не думаю плохо о русских, но знаю также, как завязываются драмы. Жду, что приедет скорая помощь, но всё тихо. Ухожу.

Делаю ещё метров пятьсот и останавливаюсь на лугу, покрытом жёлтыми цветами. Маскирую лодку ветками и разжигаю скромный костёр. Мне надо всего лишь разогреть кастрюлю с водой. Тут же гашу огонь, чтобы не привлекать внимания, и забираюсь в пуховый спальник. Естественно, я никогда не узнаю, что же произошло на другом берегу. Я только что прибыл в этот город и уже готов его покинуть.

Утром меня разбудили шаги двух мужчин. Медленно просыпаюсь. Моя палатка приоткрыта. Чувствую, что один из них совсем близко и наблюдает за мной. Интонация их голосов спокойна. Догадываюсь, что это скорее пожилые люди, может быть, рыбаки.

На реке, около моего лагеря, есть много пластиковых бутылок. Они, привязанные верёвками, плавают вертикально и используются в качестве ловушки. Я ещё не знаю, что за рыба попадает туда, но рыбаки проверяют содержимое бутылок каждое утро. Оба любопытных хохочут, стараясь не шуметь, и поднимаются на борт своей плоскодонки. Жду, когда они удалятся, чтобы вылезти из своего укрытия. Тут же смотрю на вчерашние дома и вновь вспоминаю женский крик. Может, это машина развалила сложенное железо и убила кого-то? Сомневаюсь. В любом случае, собираюсь, не мешкая.

Плыву вдоль берега, приближаясь к жилью. Размышляю, как лучше познакомиться. Очень быстро выбираю дома с антеннами. Если у жилищ есть внешние признаки благополучия, значит, их хозяева – люди уравновешенные. Это размышление меня смущает, оно не глубокое, знаю это, но я его не контролирую. Следовательно, я прохожу мимо скромных домов, которые источают тошнотворный запах залежавшегося мусора. «Конечно, и в этих домах есть хорошие люди,» – говорю я себе, приближаясь к великолепному деревянному строению.

После четырёх дней передышки вновь собирается гроза. Причаливаю к берегу под проливным дождём, привязываю цепь к якорю лодки, закреплённой на песчаном берегу, и карабкаюсь по скользкому откосу. Дом окружён забором, над ним поднимаются круглые окошки, выходящие в сад. Взбираюсь на бревно, чтобы увидеть через окно одного из обитателей. Мужчина выходит на балкон. Приветствую его и тут же начинаю свои объяснения. Он удивлённо смотрит на меня, соглашается выслушать и спускается на берег к моей лодке.

Через час, согласно русскому гостеприимству, я уже наблюдаю за Леной с балкона. Каноэ в надёжном гараже, а моя мокрая одежда развешена на верёвке. Я в доме семьи Михаила. Смотрю на реку и на другую часть города на другом берегу. Ребёнок, один, беспокоится на песке. Это девочка. Тоненьким голоском она зовет то отца, то мать, чтобы кто-нибудь пришёл за ней. Ибо тут нет парома для связи. Ребёнок повторяет непрерывно: «Мама…»

Четвёртая часть

Михаил, трое злоумышленников и Николай

1

– Усть-Кут – дыра, – говорит мне Михаил, – город без будущего.

Я попиваю пиво и продолжаю дискуссию. Доволен, что могу построить русские фразы:

– Почему же вы не уезжаете отсюда?

– Чтобы переeхать куда? – Безапелляционно возражает хозяин. – Везде в России трудно.

– Я мечтаю о Европе, – бросает Наташа, жена Михаила, присаживаясь на скамью.

Она тоже откупоривает бутылку пива и поднимает тост за Францию. Я продолжаю своё пиво, тогда как эффект от только что выпитых шести стопок водки, опрокинутых в глубине садового домика, даёт себя знать. Садовый домик – основное место жизни семьи, когда она выходит наружу. Здесь есть и русская баня, она хорошо меня взбодрила. Мой ум опять прояснился, хотя алкоголь заменил в моём теле ленскую воду.

– Не стоит мечтать о Европе, – говорю я Наташе, сам удивлённый своим заключением. – Эта мечта будет вам стоить дорого. Во Франции господствует диктатура денег!

Понимаю, что мои слова поколеблют их идиллические представления о далёкой Европе, которую они знают лишь

по телевизионному экрану. Семья Михаила живёт в удобном современном доме, оборудованном всем, о чем мечтает европеец. Но это не мешает мне чувствовать бедность. Её находишь повсюду, за исключением семейного кокона. Улицы города пусты, и сам город угнетает безработных, напоминая мне каждый день суровую реальность. Усть-Кут – это чёрный город, город в трауре. Его сто тысяч жителей ждут новые дни, но они не приходят. «ПочемуРоссия не может стать, как Европа, приятной для жизни?»

Мой вопрос беспокоит, оставаясь без ответа. Безнадёжность глубоко укоренилась в русской душе, ослепляет её. Люди не хотят или не имеют сил подняться, чтобы создать новое будущее. Они всё ещё в шоке от революции, «от перестройки», – подчёркивает иронично Михаил, от этого политического потрясения, которое положило конец коммунизму. Теперь они ждут результатов от демократических обещаний, мечтая перед телевизором о прогулках под Эйфелевой башней или по солнечным пляжам Атлантики.

Они не понимают моё влечение провести пять месяцев в их стране и ещё меньше моё желание пройти всю Лену. Михаил настойчиво призывает меня к осторожности. Он описывает будущие трудности очень субъективно. Он отговаривает меня, стараясь разубедить. Поселяет во мне сомнения. «Огромные водовороты засосут тебя, волны тебя потопят, и на реке есть сумасшедшие!» Я мечусь, чтобы сохранить моральный дух и умалить негативные перспективы. Улыбаясь, успокаиваю его и ухожу от разговора.

Вот уже сутки, как я в этом доме, и семья не оставляет меня