Коммодор - Патрик О'Брайан

"джа-джа" где-то далеко внизу, в рощах Джека; ближе, но гораздо приятнее, в саду верещали козодои, – два или, может быть, три, – и звуки их пения становились то громче, то тише, переплетаясь так, что невозможно было точно определить их источник. Мало было птиц, которых он любил больше козодоев, но не они подняли его с постели. Он стоял, облокотившись на перила балкона, и вскоре Джек Обри в беседке на лужайке для игры в кегли снова начал играть в темноте: очень тихо, импровизируя исключительно для себя, погруженный в мечты. Он играл на скрипке с таким мастерством, которого Стивен никогда не слышал, хотя они играли вместе много лет.

Как и многие другие моряки, Джек Обри давно мечтал провести всю ночь в теплой постели; и хотя теперь он мог делать это с чистой совестью, он часто вставал в совершенно неподобающее время, особенно если им овладевали сильные чувства, и выбирался из своей спальни в халате, чтобы прогуляться в дом, или в конюшню, или пройтись по лужайке для игры в кегли. Иногда он брал с собой скрипку. На самом деле он играл лучше, чем Стивен, и теперь, когда он использовал своего драгоценного Гварнери[46], а не грубую скрипку, которую брал в плавания, разница была еще более очевидной. Но дело было не только и не столько в Гварнери. Джек, конечно, скрывал свое превосходство, когда они играли вместе, оставаясь на посредственном уровне Стивена; это стало совершенно ясно, когда руки Стивена, наконец, восстановились от травм, полученных от тисков и других приспособлений, применявшихся офицерами французской контрразведки на Менорке[47]; но, поразмыслив, Стивен подумал, что это происходило и гораздо раньше, поскольку, кроме этой деликатности, к которой всегда стремился Джек, он терпеть не мог подчеркивать свои таланты.

Теперь, в эту теплую ночь, не было никого, кого нужно было бы утешать, сохраняя видимость равенства, никого, кто мог бы осудить его за излишнюю виртуозность, и он мог полностью отдаться своему любимому делу; и по мере того, как серьезная и утонченная музыка звучала все громче и громче, Стивен снова подумал о том явном противоречии между большим, жизнерадостным, румяным морским офицером, который большинству людей нравился с первого взгляда, но которого никто из них никогда бы не назвал деликатным или способным на деликатность (за исключением, возможно, его выживших в бою противников), и той замысловатой, задумчивой музыкой, которую он сейчас играл. Она была так непохожа на его ограниченный словарный запас, временами граничивший с косноязычием.

– Мои руки теперь обрели ту умеренную подвижность, которой они обладали до того, как я попал в плен, – заметил Мэтьюрин. – но он достиг того, во что я бы никогда не поверил, – и в части замысла, и в части исполнения. Я поражен. По-своему, он – очень загадочный человек, но я бы хотел, чтобы его музыка была счастливее.

Однако в свете раннего утра он снова стал просто Джеком Обри, который, когда они шли по росе к обсерватории, сказал:

– Если бы я уже официально не назначил Адамса своим секретарем, я бы попросил его остаться здесь и помочь Софи с бумагами. Поместье Вулкомб не представляет собой ничего особенного, – по большей части бедная, болотистая земля, – но с ним на удивление много проблем: на редкость злые арендаторы, браконьеры все до единого, и она пытается сама за всем этим присматривать, не говоря уже об этом доме и чертовом подоходном налоге, сборе в пользу бедных, десятине... что это за птица?

– Это сорокопут, большой серый сорокопут. Некоторые называют его балабан.

– Да. Кузен Эдвардс их так зовет: в детстве он однажды показывал мне его гнездо. К слову о десятине: у нас новый священник, мистер Хинкси. Вы его помните?

– Нет. Если только это не тот джентльмен, которого я раз или два встречал в книжной лавке и который был настолько любезен, что передал Софи несколько писем с корабля.

– Это тот самый человек, который ухаживал за ней, когда мы везли бедного мистера Стэнхоупа в Ост-Индию, в Кампонг[48]. Миссис Уильямс была о нем высокого мнения: настоящий джентльмен, священник с хорошим доходом в пять, а то и шесть сотен фунтов в год. Он там был кем-то в Оксфорде – математиком, что ли. В Оксфорде есть математики, Стивен?

– Думаю, это в другом университете[49]. Впрочем, даже там все достойные студенты изучают медицину. Но, может, я и ошибаюсь.

– Ну, в любом случае, он там как-то отличился. И она заявляет, что причина, по которой он так и не женился, заключается в том, что Софи разбила ему сердце, сбежав, чтобы выйти за меня замуж. Но вот он здесь, живет в нашем приходском доме по меньшей мере уже восемнадцать месяцев. Разве это не удивительно?

– Поистине поразительно.

– Конечно, я был уже готов возненавидеть его, но оказалось, что он открытый, дружелюбный, приятный человек, очень хороший наездник и отлично играет в крикет, и у меня ничего не получилось. Крупный, хорошо сложенный мужчина, высокого роста; в колледже он занимался боксом, и у него сломан нос.

– А это уже неплохая рекомендация.

– Ну, это лишь означает, что он не может так благочестиво разглагольствовать в духе евангельских притч, как некоторые пасторы и кое-кто из наших чересчур набожных офицеров с их богословскими трактатами. И он приходил время от времени, когда мама Софи или она сама были в затруднении с расчетами, что я счел очень любезным. Господи, я уже так отошел от темы: я же говорил об Адамсе. Как вам прекрасно известно, между секретарем командира эскадры и клерком капитана огромная разница, и, назначив его, я не могу теперь просить его остаться на берегу и помогать Софи; но я, безусловно, хотел бы, чтобы он поискал кого-нибудь среди своих друзей в Плимуте и Госпорте. Вот мы и на месте. Осторожнее, Стивен, здесь канава. Ступайте прямо на середину доски. Я привел вас сюда окольным путем, чтобы показать вам вьющееся растение, которое, я надеялся, оплетет одно дерево с подрезанной кроной, но, похоже, его поглотила крапива. Я сначала войду сам и перенастрою фокусировку, – разумеется, есть огромная разница между утренним и вечерним зеркалами, – и тогда вы увидите всю эскадру, которую только можно увидеть. Некоторые из бригов и одна-две шхуны присоединятся к нам возле Лиссабона. Вы не увидите их во всех подробностях из-за того, что свет сейчас