Коммодор - Патрик О'Брайан

– Вот где я обитаю, сэр, – сказал юноша, указывая на оружейную. Стивен был в штатском и не проявлял никаких признаков того, что когда-либо путешествовал по морям, и парнишка все ему объяснял. – Знаете, сэр, я еще не получил звания мичмана, так что я обедаю с канониром и полудюжиной других ребят, и жена канонира очень добра к нам. Она нас учит, как починять одежду. А теперь, сэр, – Он повел Стивена вперед. – вот сюда, пожалуйста, смотрите под ноги, за этой ширмой спят матросы, набившись битком, когда койки спускают вниз. А вот здесь, за этими ширмами, – то, что мы называем лазаретом.

В темноте показались две фигуры, едва различимые, но явно нервничающие.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал Стивен. – Я судовой врач, Мэтьюрин.

– Доброе утро, сэр, – ответили они, и первый ассистент сказал: – Меня зовут Смит, сэр, Уильям Смит, ранее я работал на "Сераписе" и больнице в Бриджтауне.

Второй, покраснев, сказал, что его зовут Александр Маколей, что после окончания учебы он работал в больнице Гайс, где почти пять месяцев делал перевязки у мистера Финдлея, и это его первое назначение на корабль.

– Мы что, действительно находимся в лазарете "Беллоны"? – потрясенно спросил Стивен. – Мистер Уэзерби, будьте так добры, поднимитесь на шканцы и спросите вахтенного офицера, можно ли открыть орудийный порт.

Не успел он договорить, как раздался скрип и скрежет, и крышка ближайшего порта поднялась, впустив квадратный луч света и показав два дружелюбных лица – Джо Плейса и Майкла Келли, сопровождавших Джека Обри еще со времен его первого брига "Софи" и бывших очень старыми друзьями Стивена.

– Джо Плейс и Майкл Келли, – сказал Стивен, пожимая им руки через порт. – Очень рад вас видеть. Джо, как заплата на твоем черепе поживает?

Матросы резко подняли головы, услышав какой-то приказ сверху.

– Есть, сэр, – крикнули они невидимому отсюда офицеру, незаметно подмигнули Стивену и исчезли.

Стивен повернулся к окружавшему его безобразию.

– Неужели такое возможно? – воскликнул он, глядя на кое-как сложенную парусиновую ширму, несколько пустых коек, еще немного свисающей парусины с оборванными краями, а затем на обширное пространство нижней палубы, сейчас пустое, если не считать рядов тридцатидвухфунтовых пушек и столов для матросов, висящих между ними, но по ночам забитое сотнями моряков и морских пехотинцев, за исключением вахты на палубе, храпящих и тяжело дышащих во сне, страдающих от недостатка воздуха, опасного для них самих и губительного для пациентов лазарета. – Я глазам своим не верю. Это же настоящее варварство, Средние века. Это самая нездоровая часть корабля: воздух непригоден для дыхания, больному невозможно сходить по нужде, матросы топчутся взад и вперед, крики и вопли при каждом приеме пищи, при каждой смене вахты, и жуткая вонь, хотя палубу вымыли, потому что она все еще влажная, что тоже само по себе вредно, – Он принюхался, потом еще раз, и узнал и запах, и смутно видные перегородки: это был хлев для корабельных свиней. Он слышал об этом раньше и видел однажды, в самом начале своей карьеры. – Быть такого не может. Кто сейчас в лазарете?

– Я думаю, их всех перевели в Хаслар, когда умер прошлый хирург, – как говорят, от алкогольного отравления.

– Просто безобразие какое-то, – сказал Стивен, имея в виду не столько алкогольное отравление, сколько окружавший его ужасный лазарет. – Давайте посмотрим на аптечный склад, а потом я сделаю свой доклад. Мистер Уэзерби, прошу вас, проводите меня.

Юнга повел их дальше, к трапу, где хлев был виден еще отчетливее, а запах был еще сильнее, – свиньи смотрели на них маленькими умными глазки, полными любопытства, – и ниже, в темноту нижней палубы, под ватерлинией, где при слабых отблесках отраженного света, который просачивался сквозь несколько решеток между палубами и исходил от немногочисленных фонарей, они почти ощупью добрались до того места в корме, где была каюта мичманов – шумное, беспокойное место. В данный момент там находились только четверо молодых джентльменов, одна обезьяна и бульдог, но их было слышно издалека, и парнишка сказал:

– Я бы не осмелился войти, сэр, если бы вас не было со мной. Прошу вас, смотрите под ноги.

– А что бы случилось, войди вы туда один? – спросил Стивен.

– Более старшие ребята и помощники штурмана начали бы меня шпынять, сэр, и натравили бы бульдога, – Он открыл дверь и отступил в сторону.

– Добрый день, джентльмены, – сказал Стивен во внезапно наступившей тишине. Перед ним были несколько совершенно разных существ: один смуглый, свирепого вида парень, сидевший на палубе и пытавшийся читать с помощью огарка свечи; двое долговязых юношей, одежда которых уже не закрывала запястья и лодыжки; и подросток лет четырнадцати, низкого роста, настоящий бесенок, который пытался научить обезьяну стоять на голове. Но они сразу поняли, что с этим посетителем шутить не стоит, и ответили на его приветствие, встав со всем изяществом, на которое были способны, в то время как бесенок совершенно без всякой необходимости придушил бульдога, который попытался подойти к доктору, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Стивен оглядел помещение, которое должно было стать его боевым постом и операционной в случае сражения, – довольно просторное, поскольку в нем обычно размещалось около десятка молодых людей, – и прошел дальше к корме.

– О, сэр, – снова воскликнул мистер Уэзерби. – пожалуйста, смотрите под ноги.

И вполне вовремя: люк в кормовую крюйт-камеру был открыт, и в нем, на высоте полуметра над палубой, виднелась голова канонира. Лицо его, обычно серьезное, расплылось в улыбке, и он протянул правую руку.

– О, доктор, – воскликнул он. – мы узнали, что вы прибываете, и были очень рады. Роули, я служил помощником канонира на старом "Ворчестере".

– А, ну, конечно, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Серьезная рана осколком в большой ягодичной мышце. Как она поживает?

– Вы ни за что не поверите, сэр. Я показал ее своей старухе, когда вернулся домой. Я показал ей шрам – то, что от него осталось, – и сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", ха-ха-ха! – С этими словами он исчез, как чертик обратно в табакерку, захлопнув за собой люк.

Смит