Коммодор - Патрик О'Брайан

с "Авроры" – возможно, лучший знаток греческого языка на флоте: он провел три счастливых года в восточной части Средиземного моря, собирая древние надписи, и Стивен надеялся, что будет сидеть рядом с ним. Справа от Ховарда он увидел Смита с "Камиллы" и Майкла Фиттона – смуглолицых, круглоголовых, веселых, сообразительных на вид молодых людей, которых часто можно было встретить на флоте. Их никогда нельзя было бы принять за солдат. Почему служба в военном флоте так привлекала круглоголовых людей? Что, интересно, сказал бы об этом френолог Галль[56]? Сосед Стивена справа, капитан Томас, тоже был круглоголовым и сильно загорелым, но его нельзя было назвать ни молодым, ни жизнерадостным. После очень долгой службы в качестве командира судна, главным образом в Вест-Индии, он получил звание капитана и 32-пушечный фрегат "Эусебио", который был уничтожен ураганом в 1809 году; а теперь он командовал "Темзой". Он был самым старшим из присутствующих, и на его властном лице застыло выражение неодобрения и постоянного недовольства. На флоте его прозвали "Пурпурным Императором".

– Сэр, – прошептал Стивену на ухо знакомый голос. – у вас рукав в тарелке, – Это был Джо Плейс, старый баковый матрос, в белых перчатках и куртке столового слуги.

– Спасибо, Джо, – сказал Стивен, поднял руку и поспешно вытер рукав, с тревогой взглянув на Киллика.

– Великолепный суп, сэр, – сказал Дафф, улыбнувшись ему.

– Настоящая амброзия, сэр, и в самый подходящий момент, – сказал Стивен. – но может оставить жирное пятно на черном сукне. Не могли бы вы передать кусок хлеба? Он должен помочь лучше, чем моя салфетка.

Они продолжили разговор, очень хорошо поладив друг с другом, и когда после первого блюда перед Стивеном поставили запеченную телячью вырезку, он сказал:

– Сэр, позвольте мне отрезать вам кусочек.

– Вы очень любезны, сэр. Я очень не люблю что-либо резать.

– А вам, сэр? – спросил Стивен, повернувшись к Томасу.

– С вашего позволения, – сказал Пурпурный Император. – Вы режете мясо так аккуратно, как хирург.

– Дело в том, что я и самом деле хирург, так что гордиться тут нечем. Я корабельный врач на флагмане коммодора, если можно так выразиться. Меня зовут Мэтьюрин.

Джо Плейс издал громкий, грубый смешок, пытаясь заглушить его белой лайковой перчаткой, и Стивен с Даффом, улыбаясь, оглянулись на него. Томас выглядел взбешенным.

– А, вот как, – произнес он. – я думал, что это обед для офицеров, для командиров кораблей, – и больше ничего не сказал.

– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен на следующее утро. – вы устроили нам роскошный пир. Когда я в следующий раз увижу отца Джорджа, мне придется признаться в грехе жадности – сознательной, намеренной алчности. Я брал добавку пирога с олениной не один, а целых три раза. И капитан Дафф тоже, мы друг другу накладывали куски.

– Я так рада, что вам понравилось, – сказала она, с нежностью взглянув на него. – Но как же я сожалею, что вам пришлось сидеть рядом с этим сердитым старым брюзгой. Джек говорит, что он всегда чем-то недоволен, всегда против чего-то возражает; и, как многие из этих вест-индских капитанов, больше всего озабоченных внешним лоском, он думает, что если может так загонять своих матросов, чтобы они были способны менять брам-стеньги за тринадцать минут и заставлять всю медь сиять, как золото, днем и ночью, то они обязательно смогут победить любой из тяжелых американских фрегатов, не говоря уже о французах. Он собирается попросить адмирала заменить его.

– Если позволите, сэр, капитан Том в двуколке уже у дверей, – сказал Джордж.

– Но он же сказал, что в девять! – воскликнул Стивен, доставая свой любимый брегет. Хотя эти часы были с автоматическим заводом и более надежными, чем сам Банк Англии, он дважды встряхнул их. Платиновый сердечник, благодаря которому они всегда были заведены, отозвался приглушенным звуком, но стрелки по-прежнему показывали десять минут десятого. – Боже правый, – сказал он. – Уже десять минут десятого. Простите, Софи, мне надо бежать.

Пока он был командиром судна и капитаном, Джек Обри никогда не обсуждал со Стивеном офицеров своего корабля; будучи коммодором, он рассказал ему о Даффе, но скорее просто как медику, а не в каких-либо других целях. Он мог бы рассказать ему и о недостатках Пурпурного Императора, поскольку предыдущее правило не действовало, ведь Стивен и Император не были товарищами по кают-компании, более или менее связанными лояльностью общества офицеров, но вряд ли он стал бы сразу заводить об этом разговор.

Том Пуллингс не был связан такими формальностями. Он знал Стивена с тех пор, как был еще мичманом, и всегда разговаривал с ним без малейшей стеснительности.

– Этот человек никогда не должен был стать больше, чем помощником штурмана, – сказал он, когда они чудесным утром ехали в Портсмут, обсуждая вчерашний обед и присутствовавших на нем гостей. – Ему никогда не следовало давать власть: он не знает, что с ней делать, поэтому постоянно отдает приказы, чтобы скрыть это. Он всегда считает себя несправедливо обойденным, всегда на кого-то злится. Иногда можно встретить таких отцов в больших семействах. Они всегда кого-нибудь хотят выпороть, или посадить на хлеб и воду, или оставить без ужина за то, что они открыли рот в неподходящий момент. Он превращает жизнь для всех остальных на корабле в ад, и, судя по его кислой роже, ему самому немногим лучше. Ох уж эта его гордость! Даже лорд Нельсон никогда так не возносился. Если вы испустите газы на шканцах корабля этого человека, даже в подветренную сторону, как это и положено, вы оскорбите представителя короля. Подумаешь! А ведь он никогда и в бою не был.

– По правде сказать, в бою не были многие из морских офицеров.

– Верно. Но он думает, что те, кто были, матросы и все остальные, презирают его за это и смеются у него за спиной; вот он и вымещает это на них, как и на всех остальных. Как я надеюсь, что коммодор от него избавится. В этой эскадре нам нужен боевой капитан, а не первый лейтенант королевской яхты с двойным чернением рей, – шкипер, чьи матросы умеют стрелять из пушек и которые будут следовать за ним, как экипаж "Софи" следовал за нами. Боже мой, вот это был денек! – Том рассмеялся, вспомнив высокий борт испанского тридцатидвухпушечного фрегата и то, как