История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

Но это лишь одна сторона медали. При рассмотрении другой мы обнаруживаем новые возможности, открывавшиеся перед семействами богатых простолюдинов, которые сумели стать дворянами, – возможности, по всей вероятности, даже более значимые, чем рассмотренные в предыдущем разделе психологические факторы (явная привлекательность приобщения к верхам социальной элиты и удовольствие от покупки чего-то, что очень немногие могли себе позволить), и побуждавшие многих людей вступить на дорогостоящий путь во дворянство. Как было сказано, доступ к должностям в высших эшелонах государственной и придворной администрации, которые, как правило, предназначались представителям знати (даже получившим дворянство совсем недавно), открывал прекрасные возможности к дальнейшему обогащению. Однако при более общем рассмотрении становится очевидно, что самой заманчивой была перспектива интеграции в политическую систему. Такая интеграция создавала новые возможности хотя бы потому, что давала доступ к закрытой информации и определенную степень контроля над рисками, связанными с финансовой деятельностью. Ибо, если для дворянина, как правило, считалось предосудительным инвестировать в промышленность, этого нельзя сказать о кредитовании государства54. Разумные инвестиции в государственный долг помогали решать проблему дорогостоящих (и почти обязательных) привычек потребления, в частности в Англии, хотя по мере углубления промышленной революции это не могло спасти дворянство от потери относительно высокого финансового статуса, сравнимого со статусом капиталистов55. Инвестиции в государственный долг давали еще больше выгод в таких государствах, как Венецианская республика, форма правления которой давала патрицианской элите вполне реальный контроль над государственными финансами или по крайней мере позволяла задолго предвидеть вероятные трудности. Не случайно республика никогда не объявляла дефолт по своим долгам, несмотря на постоянные и чрезвычайно дорогостоящие войны против такого мощного в военном отношении гиганта, каким являлась Османская империя, – за дефолт были бы ответственны те же, кто предоставлял государству ресурсы в долг56.

Как это ни парадоксально, богатым простолюдинам континентальной Европы возведение в дворянство могло дать более значительные экономические преимущества и в XIX веке, когда дворянство, как обычно считается, повсеместно находилось в состоянии кризиса после проведения реформ, начатых Французской революцией и зафиксированных в Кодексе Наполеона. Фактически, утратив множество привилегий, дворяне при этом были освобождены и от многих обязательств, особенно тех, которые не позволяли им заниматься неподобающей деятельностью и инвестициями. Иными словами, они постепенно обретали преимущество, которое до тех пор было достоянием аристократических групп недворянского происхождения, главным образом американской. По словам Вебера, это объяснялось тем, что принятие в круг «почтенных семейств» влекло за собой множество благоприятных последствий, включая (в Новое время) более легкий доступ к высоким и высокооплачиваемым должностям в корпорациях и государственном аппарате и, что еще более важно, полезные социальные связи, благодаря которым можно было добиваться финансовых и экономических целей57. По-видимому, именно так обстояло дело в Германии, где официальный запрет дворянам заниматься предпринимательством в сфере промышленности был снят в 1806 году после победы Наполеона при Аустерлице и роспуска Священной Римской империи. Хотя большинство старых дворян продолжали соблюдать традиционные границы социально приемлемой для них деятельности, свежеиспеченные дворяне были совершенно свободны в своих действиях58. Ситуация стала еще более благоприятной после объединения Германии в 1871 году, поскольку перед экономической элитой ганзейских городов, таких как Гамбург, где статус и политическая власть всегда гораздо больше зависели от богатства, чем от знатности происхождения, встал вопрос о выработке способов извлекать выгоду из возможностей, предоставляемых условиями жизни в империи, – для чего желательно было установление контакта с императором или хотя бы с кем-нибудь из придворных. Эта проблема, однако, была гораздо более общей: бизнесмены по всей Германии больше не могли полагаться на свои налаженные контакты с местными политическими элитами, им необходимо было обрести прямой выход на новых правителей, чья резиденция размещалась в новой столице – (относительно) аристократическом Берлине.

Как указывал в мемуарах Карл фон дер Хайдт, чья деятельность в качестве банкира пришлась на конец XIX – начало XX века, установление контактов с придворными представляло для простолюдинов значительную трудность:

Нам, как представителям буржуазии, доступ ко двору был закрыт, что также означало, что мы не могли стать членами придворного кружка, под которым следует понимать то избранное сообщество, которое сплачивалось вокруг двора, состоящего из высшего дворянства, дипломатического корпуса, высших придворных чиновников и нескольких весьма богатых дворянских семей59.

Ради преодоления данного препятствия фон дер Хайдт прилагал усилия по получению дворянства и преуспел в этом. Он следовал тенденции, которая усилилась с 1850-х либо 1860-х годов. Если в Пруссии середины XIX века доля предпринимателей среди новоиспеченных дворян составляла 6–7 %, то во время правления императора Вильгельма II (1888–1918) она выросла до 14–15 %. Из этих новых дворян 40,5 % были промышленниками (нередко производителями оружия), 29,7 % – торговцами и 29,1 % – финансистами (о том, кем были остальные, данных нет)60. Однако при этом считается, что немецкие бизнес-элиты не были слишком заинтересованы в слиянии с дворянством, возможно, отчасти потому, что, помимо прочих, в них имелась значительная еврейская прослойка, которая предпочитала формировать собственную аристократию61. Тем не менее рост числа предпринимателей, особенно промышленников, среди новой знати стал, очевидно, европейской тенденцией. Например, в Великобритании они составляли 11,5 % от общего числа в 1868–1880 годах, затем их количество достигло пика в 40,9 % в 1900–1999 годах62. Однако в случае Великобритании наиболее поразительной чертой данного процесса, вероятно, являлась относительная готовность дворян, по крайней мере в Викторианскую эпоху, использовать новые возможности, позволяющие им заниматься бизнесом – на собственных условиях, как будет показано в следующей главе.

Современная «глобальная аристократия» уже существует?

Наличие юридически признаваемого дворянства не является необходимым условием возникновения четко определяемой аристократии, и ярким примером тому служит появление американской аристократии XIX века. Именно под этим углом зрения необходимо осмысливать недавно возникшие опасения по поводу появления своего рода глобальной аристократии, функционально сходной (с точки зрения процентного распределения) с национальными аристократиями прошлого, но выделяемой в гораздо более широком и действительно глобальном, мировом масштабе. В качестве одного из первых примеров такой озабоченности можно привести несколько категоричное утверждение социолога Стивена Хейзлера, высказанное в конце 1990-х годов: «Новый глобальный капитализм порождает как минимум новую глобальную аристократию – класс, основанный главным образом на семейных связях, иначе говоря, касту, которая при помощи различных механизмов контролирует накопление громадного частного капитала и все больше путем наследования». Хотя Хейзлер признавал, что эта формирующаяся глобальная аристократия, возможно, не так «прочно укоренилась» и «не настолько закрыта», как аристократии прошлого63. Некоторые из этих опасений, особенно связанных с возрастающей ролью наследования (в ее противопоставлении собственной деятельности индивида) как способа накопления богатства, занимают центральное место в более поздних размышлениях об ограничениях и опасностях современного капитализма, наиболее известные из которых высказал Тома