История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

того, для высшей знати (к которой относятся герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны) он имеет силу и по сей день – по крайней мере в той или иной форме, – поскольку титул передается по праву первородства по мужской линии36. Теоретически в наше время британский пэр может передать справедливую долю наследства всем своим детям (как сыновьям, так и дочерям), но на практике, как правило, наибольшую долю имущества отца, включая поместья, получает сын, наследующий титул.

Хотя принцип неравноправного наследования, вероятно, следует считать одним из необходимых условий выживания знати среди богатых и сверхбогатых, он вовсе не является единственным и достаточным. Это подтверждается периодическими вливаниями новых средств, которые требовались многим знатным семействам из-за расточительного образа жизни. (К числу их проблем можно отнести и определенные законы, например в Британии XX века, создавшие, по крайней мере на время, неблагоприятные условия для крупных землевладельцев37.) Браки с богатыми простолюдинами, в том числе иностранцами, становились обычным явлением в среде британской знати в периоды, когда их состояния истощались, особенно с 1880-х годов, когда снижение цен на сельскохозяйственную продукцию в сочетании с относительно высокой стоимостью рабочей силы поставило многие крупные поместья на грань банкротства. При таких обстоятельствах брак с простолюдинкой казался приемлемой альтернативой продаже огромного количества земель или коллекций ценных произведений искусства по рыночным ценам. Показателем этого является доля представленных королевскому двору женщин незнатного происхождения, которая выросла примерно с 10 % в 1841 году до более чем 50 % к концу столетия. Многие из них были дочерями богатых американских промышленников. Нечто похожее происходило и в континентальной Европе: в качестве примера можно привести женитьбу в 1895 году известного своими утонченными манерами и вкусом французского маркиза Бони де Кастеллана, ключевой фигуры Прекрасной эпохи[11], на Анне Гулд, дочери нью-йоркского железнодорожного магната Джея Гулда. Это событие произвело сенсацию по обе стороны Атлантики, поскольку это был один из самых первых случаев брака французского дворянина и богатой американской наследницы – причем не менее сенсационным был их последующий развод (1906), после того как Бони растранжирил около 10 миллионов долларов США из наследства Анны (примерно 297 миллионов долларов по курсу 2020 года).

В других случаях богатство дворян сохранялось потому, что им хорошо управляли и/или потому, что некоторые дворяне смогли извлечь выгоду из новых возможностей, предоставляемых промышленной революцией и последующими научными разработками (см. следующий раздел). Бывало также, что своим процветанием они отчасти были обязаны везению, как в случае с Гровенорами, к роду которых относится вышеупомянутый герцог Вестминстерский. Это семейство получило дворянство относительно недавно (по сравнению с фамилиями, способными проследить свою родословную вплоть до Нормандского завоевания): Ричард Гровенор, верховный шериф Чешира, а позднее инициативный член парламента, стал баронетом только в 1622 году. Это семейство не могло не разбогатеть, после того как в 1674 году Томас Гровенор женился на молодой наследнице поместья Эбери. В его состав входили так называемые «100 акров» к северу от Пикадилли (большая часть нынешней площади Мэйфэр в Лондоне) и «Пять полей» (Белгравия и Пимлико). Хотя в то время данный район занимали топи и болота, сейчас это один из самых ценных объектов недвижимости в мире. Быстрый рост Лондона привел к тому, что наследники семьи Гровенор, которые с 1874 года носят титул герцогов Вестминстерских, пожалованный королевой Викторией, были одними из самых богатых людей в Великобритании, по крайней мере с середины XIX века, и в течение многих лет они были самыми богатыми на свете. К другим сверхбогатым дворянским кланам Великобритании, получившим чрезвычайную выгоду от стремительного роста цен на городские участки, особенно в Лондоне, относятся семейства Кадоган (графы), Портман (виконты) и Говард де Уолден (бароны)3839.

Помимо выживания в некоторых странах Запада довольно большого числа богатых дворян, наблюдается гораздо более общий процесс консолидации национальной и международной богатой аристократии. Этот процесс затронул и те страны, которые решительно не признавали института дворянства, начиная с США. Алексис де Токвиль, утверждавший в середине XIX века, что для американской «республиканской демократии» характерна такая форма социальной иерархии, которая препятствует появлению аристократии (вследствие высокой социальной мобильности, открытости элит, четкого отделения богатства от власти и массовой доступности образования)40, по-видимому, был слишком оптимистичен. Согласно результатам множества исследований, вместе с упрочением положения богатых династий сразу же проявилась тенденция к образованию четко очерченной группы, обладающей всеми признаками аристократии. В XIX веке это было особенно заметно в крупных городах Восточного побережья США, начиная с Бостона, где многие из богатейших персон происходили из купеческих кланов, таких как Амори и Кэботы, добившихся видного положения примерно за 50 лет до Войны за независимость. Они создали торговые дома в форме семейных фирм, что способствовало передаче по наследству как бизнеса, так и богатства41.

К началу XIX века, несмотря на недавнюю диверсификацию текстильного производства, богатая элита Бостона уже производила впечатление сложившейся и более консервативной по сравнению с элитой бурно развивавшегося города-конкурента Нью-Йорка. Историк Фредерик К. Джаэр утверждал, что,

в отличие от Бостона, в нью-йоркском торговом [и банковском] сообществе не сложилось долгосрочной семейной преемственности… Результатом демографического бума в Нью-Йорке [в XIX веке] явилось то, что старая элита Нью-Йорка, столкнувшись с более быстрыми темпами социальных и экономических изменений, не смогла выдвинуть из своей среды необходимое количество людей для заполнения руководящих должностей в метрополисе. Сравнительно медленный рост Бостона дал его ведущим семьям возможность удерживать свое положение на протяжении нескольких поколений, тогда как более широкие возможности Нью-Йорка манили новых искателей богатства, положения и власти42.

Вполне понятно, что значительная открытость экономической элиты Нью-Йорка и неплохие возможности восхождения по социальной лестнице до некоторой степени препятствовали развитию аристократии, способной воспользоваться своими привилегиями для упрочения собственного статуса. Эта характерная черта американского общества произвела большое впечатление на Токвиля.

Однако это был не единственный способ становления американских элит. Во многих частях страны – в первую очередь на Юге, но не только там – некоторые представители землевладельческой элиты, сформировавшейся до обретения независимости, продолжали существование, отчасти благодаря смешению с новыми промышленниками43, и Бостон был не единственным городом, где успело сформироваться элитарное сообщество с династическими традициями; в качестве примера можно назвать Филадельфию44. Более того, к концу XIX века даже в Нью-Йорке люди, добившиеся успеха самостоятельно, стали редкостью среди наиболее богатых, их сменили обыкновенные наследники крупных состояний, которые все чаще вели себя как члены патрицианской группы; «наследство – основной фактор аристократического богатства – способствовало формированию патрициата и вступлению в него. Крупные состояния также способствовали породнению со старинными семействами через брак или облегчали доступ к культурной и благотворительной деятельности и к связанным с ними учреждениям, что знаменовало собой вхождение родоначальника династии в число никербокеров и браминов; терминами «никербокер» и «брамин» обозначались члены