Женщина Солнца - Джеймс Уиллард Шульц

продолжались снегопады, и они не могли добраться до открытой воды. Так было и с антилопами, которые наводнили эти Северо-Западные равнины, превзойдя по численности даже бизонов. И повсюду за этими стадами следовали волки, койоты и лисицы – маленькие лисята, которые бесстрашно трусили рядом с охотником, безмолвно выпрашивая кусочки его добычи.

Теперь каждую ночь наши комнаты для индейцев были заняты группами из того или иного племени, приходившими торговать, а в жилище работников почти непрерывно слышались болтовня, смех и песни: там шли азартные игры; высокими голосами пели женщины, низкими – воины пели свои военные песни под стук барабанов, а помимо них звучали и старые французские песни, и старые французские мелодии, которые играли на скрипках. Женщины из торговых отрядов почти всегда приносили подарил Женщине Солнца – прекрасные вышивки иглами дикобраза, лосиные зубы[10], бизоньи языки, сушеные ягоды, отборный пеммикан – и все просили её посидеть с ними. Они, как и их мужчины тоже, почитали её, просили помолиться о долгой и счастливой жизни для их близких. Они хотели услышать из её собственных уст всё о том, как Большое Перо пытался хитростью завладеть ею, и радовались тому, как Много Хвостовых Перьев смог его обмануть. Некоторые даже ходили в форт конкурентов, чтобы посмотреть, что это за человек такой – этот новичок-торговец, для которого ничего не значит воля Вышнего.

На следующее утро после того вечера, когда Женщина Солнца едва не нарушила то, что, как она считала, было волей Вышнего, Мастаки встала на рассвете, зашла к ней в её занавешенный угол комнаты и сказала:

– Сестра, я так сильно беспокоилась о том, что ты сделала прошлой ночью, что не могла уснуть. Теперь, когда ты дала Мартину понять, что любишь его, теперь, когда ты знаешь, что он любит тебя, я чувствую, что ты больше не в безопасности здесь, с нами. Сестра, ты должна вернуться, чтобы жить с нашими отцом и матерью.

– Нет, я не собираюсь возвращаться в лагерь, чтобы постоянно беспокоиться из-за этого Отскины и всех тех других, кто хочет меня, – ответила она.

– Но ты ещё не знаешь, насколько сильна любовь, то желание, которое ты испытываешь к Мартину. Я знаю, что это такое, я, у которой есть свой мужчина. Оно растет. Оно становится настолько сильным, что ты хочешь только его: все остальное – ничто. И Мартин хочет тебя. Если ты останешься здесь, я боюсь, что когда-нибудь ты уступишь ему. И если вы сделаете это, подумай, каков будет гнев Вышнего. Подумайте, как оно заставит страдать тебя, возможно, все твое племя, если ты отринешь то, что он приказал тебе – держаться в ожидании того, кто придет к тебе со священным знаком.

– Мартин хороший; он не станет просить у меня того, что я не должна делать. Я не вернусь в лагерь. Я останусь здесь, где смогу видеть его каждый день. Просто видеть его – это счастье.

– Что ж, тогда оставайся. Но будь осторожна. Я буду следить за тобой, и за ним тоже, – сказала Мастаки и вернулась ко мне.

– Ты слышал. Что ты об этом думаешь? – прошептала она.

– Пусть она останется с нами, и не волнуйся. Я хорошо знаю Мартина: он никогда не причинит вреда твоей сестре, – ответил я.

Утром я передал Мартину подслушанный мной разговор. Он кивнул, вышел и не возвращался целый час, и тогда сказал мне:

– Спирсон, я вчера просто сорвался. Я никогда не должен был позволить девушке понять, что она мне небезразлична. Я действительно забочусь о ней больше, чем могу сказать. Я, если бы собирался остаться здесь, в этой стране – а это не так – и если бы она была свободна прийти ко мне, ничто не смогло бы разлучить нас, но она несвободна, и я никогда не смог бы опуститься настолько низко, чтобы пытаться отвратить ее от того, что на самом деле составляет всю ее жизнь, от ее безоговорочной веры в богов её народа, её твёрдой веры в то, что её странный сон был её настоящим общением со своим небесным богом.

– Ты прав. Возможно, после этого мне лучше сказать Мастаки, чтобы она отправила ее обратно в лагерь; так вам обоим будет легче.

– Нет. Вечера были бы чертовски долгими, если бы ее не было с нами здесь, у камина, – решил он.

После той насыщенной событиями ночи эти двое некоторое время стеснялись друг друга. Но их скованность постепенно проходила, и они снова сидели бок о бок перед очагом. Женщина Солнца была занята свей вышивкой, во время которой тихо напевала священную песню или рассказывала какую-нибудь древнюю историю о богах или о странных приключениях людей и животных в далекие времена, или жадно выслушивала все, что она могла заставить Мартина рассказать ей о его далекой стране. Но, несмотря на все их чистое отношение друг к другу, словно у брата с сестрой, я знал, что Мастаки была права, когда говорила мне, как часто это делала:

– Они любят друг друга больше, чем прежде.

В начале декабря работники начали с нетерпением ждать двух знаменательных для них дней в году – Рождества и Нового года – два дня, когда каждой семье давали достаточно муки, сахара и изюма для приготовления сливового пудинга.

Приближалось Рождество, и они купили куски ткани на платья, чтобы порадовать своих женщин, покупали себе новые шинели и брюки из черного вельвета, тайком мастерили маленькие игрушки для своих детей, и решили, что танцы в канун Рождества следует устроить в центральной комнате для индейцев, самой большой комнате в форте.

Двадцать четвертое число этого месяца выдалось ясным и холодным, таким пронизывающе холодным, что мы не ожидали никакой торговли, но, несмотря на погоду, ближе к вечеру прибыла группа из сорока или пятидесяти мужчин и женщин-пикуни с большим количеством недавно добытых шкур. Поскольку в тот вечер главную комнату для индейцев предполагалось использовать для танцев, работники пригласили новоприбывших стать их гостями в их жилищах. Так получилось, что в каждой из них на эту ночь было по нескольку гостей.

К шести часам танцы были в самом разгаре, а чуть позже мы с Мартином, Мастаки и Женщиной Солнца спустились вниз.

Девушки пришли в ужас, когда мы попросили их потанцевать с нами: они заявили, что такие странные и неприличные танцы белых не для них. Но многие женщины работников были прекрасными и грациозными танцовщицами и отлично танцевали кадриль; они охотно составили нам пару, и мы довольно приятно