Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Горбылев досадливо скривил губы и поморщился.

— Вы, Дмитрий Николаевич, напрасно считаете нас сорвавшимися с цепи садистами, — проговорил он почти с укоризной. — Да, мы ведем классовую борьбу. Борьбу бескомпромиссную и жестокую. Вы же образованный человек и знаете, что иного пути смены политической формации не существует. Новая власть беспощадно борется за гегемонию, старая — так же отчаянно сопротивляется. Это война, в которой неизбежны жертвы с обеих сторон. Однако, ведя борьбу за торжество пролетарского государства, мы не имеем намерения уничтожать представителей бывших правящих классов. И держать вас в страхе тоже не желаем. Более того, мы приветствуем принятие интеллигенцией наших идеалов. Если желаете знать, так я, например, юнкерское училище окончил, но это не мешает мне служить революции. Советская власть готова принять всякого, кто станет ей помогать, и тех, кто помогать не желает, но и не вредит, она тоже не тронет. Пролетарская революция — дело суровое, но справедливое!

— Ваша справедливая революция в лице гражданина Янсонса и его подручных без всяких на то оснований избила меня и засунула в карцер, — отрывисто произнес Руднев.

— В отношении вас, гражданин Руднев, была получена соответствующая информация, — зло пролаял Янсонс, но от чуткого слуха Дмитрия Николаевича не ускользнула скрытая за злостью тревога, а то и страх. — Были все основания считать, что вы причастны к контрреволюционному заговору!

Горбылев жестом пресек дальнейшие оправдания комиссара Янсонса.

— Лес рубят — щепки летят! — заявил он. — Мне жаль, что вы, Дмитрий Николаевич, пострадали от чрезмерной бдительности наших сотрудников, но, согласитесь, как только ошибка в отношении вас выяснилась, никто не стал вас задерживать.

— Не соглашусь, — возразил Руднев. — У меня есть все основания считать, что дело было не в ошибке, а в преднамеренно сфабрикованном обвинении. Вы нарочно сперва арестовали меня без всяких объяснений, а после столь же внезапно и беспричинно освободили.

Глаза Горбылева недобро сузились, жесткий испытующий взгляд впился в закаменевшего лицом усатого комиссара.

— Наше препирательство не имеет смысла, — с расстановкой произнес Александр Федорович, продолжая буравить взглядом товарища Янсонса. — Что произошло, то уже произошло. Изменить это нельзя. Давайте вернемся к вопросу о вашем содействии в расследовании. Вы, Дмитрий Николаевич, желали получить гарантии безопасности для себя и близкого вам круга лиц. Я даю вам эти гарантии. Убедиться в моих полномочиях вы можете через товарища Бермана, который хлопотал за вас перед самим Дзержинским… Есть у вас еще условия?

Руднев задумался.

— Мое последнее условие — полный доступ к любым сведениям, которые потребуются мне для расследования.

— Вы будете знать ровно столько, сколько вам положено! — рявкнул Янсонс.

Дмитрий Николаевич сделал вид, что слов этих не услышал, и выжидательно воззрился на Горбылева. Тот усмехнулся:

— Во многом знании многие печали, а кто умножает знания, умножает скорбь,[49] — слегка перевирая суть, процитировал бывший юнкер. — Впрочем, думаю, что человека с вашим опытом предостережения царя Соломона навряд ли смущают… Хорошо, Дмитрий Николаевич, это ваше условие я тоже обещаю выполнить. Но, разумеется, в рамках своих полномочий, они у меня тоже не безграничные.

От здания ВЧК отъехал старенький, но ухоженный «фиат», подаренный еще в 1913 году Московской сыскной полиции благодарным купечеством, не поскупившимся после того, как Кошко[50] и его орлы избавили город от банды, громившей склады и обозы. Впрочем, щедрость торговых людей объяснялась не столько благодарностью за избавление от напасти, сколько готовностью сыщиков сохранить в тайне от общественности тот позорный для коммерсантов факт, что организатором банды оказался представитель их же благородного негоциантского сообщества.

Каким-то чудом автомобиль пережил и Февральскую революцию, и октябрьский переворот, и теперь числился уже за пролетарскими сыщиками. Впрочем, практической пользы от купеческого подарка как при Кошко, так и при Трепалове было немного. Мощный мотор рычал так, что слышно было за квартал, хрупкие рессоры ломались, едва автомобиль съезжал с мощеных или асфальтированных улиц на колдобины пригородных проулков, да и помещалось в нем, помимо водителя, всего три человека. В общем, использовать «фиат» для оперативных выездов, а тем более для облав, никакой возможности не было, так что ездило на нем преимущественно начальство, да и то лишь тогда, когда нужно было пофасонить перед начальством еще большим.

Вот и на этот раз с автомобилем вышла заминка. Привез он на Лубянку одного Трепалова, а возвращаться в Гнездниковский тому предстояло в обществе четырех человек: организатора государственного хранилища ценностей товарища Фогта, специалиста по квазинаучным вопросам товарища Аскольда, прикомандированного к сыщикам комиссара ВЧК Балыбы и Дмитрия Николаевича Руднева.

— Давайте, Александр Максимович, мы с вами пешком до конторы пройдем, а остальные пусть едут, — предложил Дмитрий Николаевич.

Трепалов понимающе кивнул.

— Давайте. Заодно и поговорим.

Однако разговор между ними как-то не клеился, вернее, даже и начаться никак не мог. Наконец Трепалов сказал:

— Не ожидал я, что вы согласитесь эту клятую корону искать.

— Почему? — удивился Руднев.

— Не в ваших интересах.

— Какой же у меня тут может быть интерес?

Александр Максимович покосился на спутника.

— Вы уж не обижайтесь, товарищ Руднев, я человек прямой, финтить не умею… В общем, имею я такую мысль, что для вас только сплошная выгода, если немцы снова на нас в полную мощь попрут. На юге — беляки, на востоке — япошки, с запада — Антанта. Тяжело Советской России. А коли мы не устоим, так снова ваша власть. Стало быть, нет вам резона, товарищ Руднев, войну останавливать.

Дмитрий Николаевич, прежде чем ответить, долго молчал.

— Наверное, Александр Максимович, в чем-то вы правы. Победы большевикам я и впрямь не желаю, потому как ваш социальный эксперимент видится мне полнейшей катастрофой. Но я не настолько наивен, чтобы верить в благие намерения немцев. Войну против России они еще до вас начали и цели свои с тех пор не поменяли. Им земли наши нужны, да чтобы мы не мешали немецкому владычеству в Европе. За тем они сюда и рвутся, а вовсе не для того, чтобы порядок в России помочь навести. Им Россия нужна слабая, обескровленная, а кто уж там в ней у власти — Николай Романов, Александр Керенский или Владимир Ульянов, — им, поверьте, без разницы. Все мы им тут одним миром мазаны: и буржуи, и пролетарии. Так что нет мне никакого смысла на немцев рассчитывать. А от войны я устал не меньше вашего…

Трепалов выслушал Дмитрия Николаевича очень внимательно и под конец его речи удовлетворенно крякнул.

— Хорошо, что вы, товарищ Руднев, не пытаетесь меня убеждать в своем расположении к советской власти. Если бы вы