Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Руднев усмехнулся.

— Значит, пока доверяете?

— Доверяю, и надеюсь, что и вы мне доверять будете. Большего мне от вас не надобно, но без доверия между нами никак! Одна маета выйдет!

— Это вы верно сказали. Что ж, давайте попробуем доверять, — согласился Дмитрий Николаевич и попросил: — Расскажите мне, Александр Максимович, все подробности дела.

— Их немного, к сожалению, — пожал плечами Александр Максимович. — Реликвия вместе с другими царскими цацками хранилась в московском губернском банке. Пропажа обнаружилась почти месяц назад, когда в банк приехала комиссия, которая должна была подтвердить подлинность венца и отсутствие на нем повреждений. Открыли сейф, это там такая цельная комната в подвале, без окон и с дверью, как в трюме крейсера… Случалось вам на крейсерах бывать?

— Не случалось.

— А я гальванером на «Рюрике» служил… Там бронированные трюмные двери с кремальерным замком. Если пробоина, их задраивают, чтобы вода другие отсеки не заполняла. Не проломить, короче говоря… В общем, открыли дверь, вынули ларец, в котором корона хранилась, отперли, а ее и нету! Ясное дело, всех арестовали — и пришлых, и охрану, и гражданских, что при хранилище числятся. Всего девятнадцать человек: двенадцать караульных, они посменно по четыре человека дежурили, один архивариус и его помощница, два прикомандированных к хранилищу ювелира, ну, и комиссия из трех человек: один профессор какой-то там по немецким древностям, второй — специалист из Исторического музея и еще один ювелир, большой дока по драгоценным камням. Кроме этих трех, в комиссию еще два товарища из ЧК входили: Балыба и Янсонс.

— Их тоже арестовали?

Трепалов изумленно уставился на Руднева.

— Нет, конечно! Они начали расследование. Позвали нас. Чтобы мы сняли отпечатки…

— Подождите! — перебил Дмитрий Николаевич. — А когда пропал венец, удалось выяснить?

— По записям в журнале, последний раз его наличие проверяли за неделю до этих событий. Там все в точности по процедуре: вынимали, осматривали, взвешивали. Это регулярная проверка. Ее проводят один из ювелиров, архивариус и двое охранников. Подписи всех четырех в журнале имеются, и сами они подтверждают, что реликвия на тот момент была в целости и сохранности. Но про это вам лучше товарищ Фогт все расскажет.

— Месяц и еще неделя, — задумчиво проговорил Руднев, — срок немалый…

— Неделя, это если те четверо не врут, — заметил Трепалов. — А то, может, и раньше свистнули.

— Вряд ли они врут. Им для этого в сговоре нужно быть, каждую деталь согласовать в своих показаниях. Это сложно для четырех человек. Да и вероятность того, что кто-то проболтается, тем выше, чем посвященных больше. Когда участников преступления много, правда наружу быстрее вылезает… Что удалось выяснить сразу после обнаружения пропажи?

— Да, собственно, ничего. Отпечатки там всякие, слепки с замка и прочее, что полагается, никаких зацепок не дали: дверь и шкатулку не взламывали, никаких посторонних пальцев в хранилище мы не нашли. Обыск в банке, в казармах охраны и в квартирах остальных подозреваемых тоже ничего не дал… Оно и немудрено! Не стал бы вор при себе сокровище хранить, тем более у него неделя была, чтобы его куда-нибудь сплавить.

— Что показали подозреваемые и свидетели?

Трепалов поморщился.

— Тут не скажу, не знаю. Их ВЧК допрашивала. Нам они не докладывают. Но судя по тому, что к вам обратились, похвастаться им нечем.

— Выходит, чекисты свое расследование ведут отдельно от вас?

— Правильнее будет сказать, что расследование только они и ведут, а мы у них на побегушках. Подробности дела мне стали известны лишь вчера от Горбылева. Янсонс с Балыбой нам даже не сообщали, что пропало и когда. Просто велели провести… как это правильно?.. криминалистическую экспертизу. Полученные материалы у нас сразу забрали. Подозреваемых мы видели, только когда брали у них отпечатки. Нам даже личные дела не показали.

Дмитрий Николаевич на несколько секунд задумался, а потом спросил:

— Скажите, Александр Максимович, архив, который Терентьев собрал, изъяли тогда же, когда венец искать начали?

— По времени тогда же, но я не знаю, связано ли одно с другим. Нам просто предъявили распоряжение с подписью Дзержинского и ничего объяснять не стали.

Руднев невесело усмехнулся:

— Товарищеские у вас отношения, я смотрю.

Трепалов насупился.

— А я бы, товарищ Руднев, на месте товарищей из ЧК тоже бы не особо УГРО доверял. В наших рядах не все твердую платформу имеют, а некоторые и вовсе перебежчиками оказались.

Дмитрий Николаевич хотел было ответить, что твердая платформа еще никому не заменяла ни профессионализм, ни совесть, но вовремя прикусил язык. Входить в конфронтацию с человеком, с которым взялся вести расследование, глупо и недальновидно, тем более если у тебя есть причина симпатизировать этому человеку и даже быть ему благодарным.

— Александр Максимович, я до сих пор не успел сказать вам спасибо за то, что вы позволили снять с меня обвинение в убийстве, и за то, что потом пытались меня разыскать. Я вам очень благодарен за все это, — сказал Руднев, пресекая опасную пикировку и переводя разговор в русло взаимной терпимости. — Вам удалось выяснить, почему тот человек — Капитон Федульевич Зябликов, если не ошибаюсь, — следил за Белецким и кто его зарезал?

Трепалов враз помягчел, то ли в силу душевной отходчивости, то ли порадовавшись вовремя придушенному конфликту.

— Пока мы смогли только установить имя убитого, да и то потому, что история с этим мертвецом получила продолжение, тоже, надо сказать, безрадостное, — ответил он и охотно поделился подробностями. — На следующий день после вашего ареста в Хлебном переулке было совершено двойное убийство. Были застрелены профессор медицины Олег Станиславович Хабаров и его помощник доктор Виноградов. Их убили в квартире профессора, где он не только проживал, но пациентов принимал, неврастеников всяких…

— Я знал профессора Хабарова, — глухо перебил Руднев и, скривившись от боли, принялся тереть затянутую в перчатку руку.

Александр Максимович заметил это и участливо спросил:

— Болит? У вас ранение было?

— Не ранение, ожог сильный, — ответил Дмитрий Николаевич. — Иногда болеть начинает. Мнимая боль. Хабаров меня как раз от этого лечить пытался… Не обращайте внимания, пройдет сейчас… Так что там с этим двойным убийством?

Трепалов, слегка смутившись своего замечания насчет неврастеников, к числу которых, как оказалось, относился и его собеседник, поспешил вернуться к подробностям дела:

— Убил докторов, похоже, один из пациентов, но кто таков и как выглядит, выяснить не удалось. Горничная у профессора девка хоть и молодая, но чисто курица безмозглая! Ни хрена сказать не смогла! Не помню, говорит, какой такой пациент был, и все тут. А то что был, в этом она уверена, потому