Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Конечно, дело говоришь ты, Валерьян. Хорошо было бы его прищучить… Да только как его заманишь-то сюда?

– Ты забыл, что у меня его священное огниво. Главное, кинуть шаману весточку, мол, приходи – сочтёмся.

Порфирий Ананьевич снова вздохнул.

– Ну, пошлю я весть… Есть у меня в услужении Охрим, он наполовину остяк, думаю, справится с таким делом… А дальше-то что? Унху – даром что шаман, хитрый, дальновидный. Явится сюда среди, допустим, ночи и скажет: отдавай моё… нэй-вээхта, кажется?.. А тут ни полиции, ни даже слуг надёжных не будет.

Валерьян опять хитро посмотрел на брата, подвёл его к сундуку, что привёз с собой, отпер замок и откинул крышку. Порфирий Ананьевич невольно присвистнул:

– Вот это да!..

Сундук оказался полон всякими раритетами из остяцкой жизни, в основном шаманскими принадлежностями. Купец долго разглядывал сокровищницу языческих обрядов, вынул и покрутил в руках страшную маску из кожи, изображавшую разъярённую старуху с семью языками пламени во рту.

– Это… она?.. Ихняя Мать Огня?.. – неуверенно спросил он.

– Она самая! – подтвердил Валерьян. – План у меня такой: соорудим во дворе лже-капище, чтобы выглядело как настоящее. Только надобно поторопиться – через несколько дней Иван Купала, то бишь Рождество Иоанна Предтечи, а иначе – день летнего солнцестояния. Аккурат, когда остяки проводят обряд в честь Матери Огня.

Порфирий Ананьевич ещё раз почесал макушку и решился:

– Добро, брат! Строим капище. А Охрима я завтра пошлю к остякам в стойбище…

Под руководством Валерьяна слуги Смолянинова притащили из лесу молодую лиственницу, ошкурили и получился тотемный столб. Сам Валерьян Ананьевич, сверяясь со своими записями, нарисовал на нём рунические знаки и прикрепил в нужном месте маску с лицом Нэй-анки – Матери Огня. Вокруг столба расчертили семиугольник и расставили семь чаш – правда, глиняных, а не деревянных. Других не нашли, а сделать новые не хватило бы времени. Зато из города привезли целый бочонок «земляного масла» – белой нефти, найденной недавно местными лозоходцами.

Успели всё подготовить буквально за день до праздника. И тут к Порфирию Ананьевичу нагрянул в гости его давний приятель – купец первой гильдии и золотопромышленник Тимофей Владимирович Бастрыгин.

Друзья не виделись без малого год, потому что Бастрыгин уезжал в столицу за лицензией на золотодобычу на двух новых рудниках в горах Кузнецкого Алатау. И вот он вернулся, узнал о трагедии, постигшей друга, и поспешил навестить – принести соболезнования и помянуть безвинно погибших на пожаре.

Как водится, купцы поминали и вспоминали допоздна. Никакие увещевания Валерьяна и, тем паче, сына Захара, не помогли. Хорошо ещё, что удалось отвадить захмелевшего гостя от лже-капища, которое он вознамерился сжечь немедленно, а потом привезти из города попа, чтобы тот окропил святой водой порченное место.

Вечером же вернулся уставший и испуганный Охрим. К барину его не пустили, тогда он, почему-то всё время оглядываясь, доложился Захару.

– Я всё сделал, как Порфирий Ананьевич велел, – сказал он. – Унху выслушал, записку взял, своей дочке отдал… Та, видать, грамоте обучена, прочитала. А шаман меня только что не обнюхал!.. Но велел накормить и отпустить с миром…

– Погоди-ка, – насторожился Захар. – Говоришь, ты дочь шаманову видел – Айлат?..

– Не знаю я, как её звать-величать, а только она вместе с отцом после камлала над очагом. И ещё… – Охрим понизил голос: – Я краем уха слышал, Унху сказал ей, мол, если со мной что случится, тебе быть камом Нэй-анки!..

Захар, конечно, не осознал истинного смысла этих слов, но запомнил, чтобы передать дяде Валерьяну. И когда встретился с ним поутру, спросил:

– Что это может означать, дядюшка?

– Это может означать, что шаман Унху разгадал наш план, – покачал головой ученый после долгого размышления. – А если это так, то ничего у нас не выйдет!

– Но ведь он явится сегодня сюда!..

– Явится… Нам остаётся только молиться, чтобы у нас хватило сил не отдать ему огниво и задержать для суда и наказания… Впрочем, теперь я в этом сомневаюсь.

Валерьян отправился к брату – посоветоваться, но застал того в совершенно невменяемом состоянии, да ещё спящим в обнимку с какой-то простоволосой девицей. Учёный не решился сам будить парочку, но сказал об этом Захару, и тот по-семейному вошёл, шлёпнул девицу по упругой попке и приказал привести барина в порядок в кратчайший срок…

* * *

«Явился-таки, нехристь! – со странным сожалением, но без страха подумал Смолянинов. – А где же полиция?.. Не торопится господин Барабанов-то!.. Придётся, видно, самому всё расхлёбывать. Что ж, чему быть, того не миновать…»

Вбежала запыхавшаяся давешняя девица Дарья с полной братиной. Порфирий Ананьевич спокойно взял у неё посудину и выцедил до дна. Это действительно был отменный, крепкий квас, настоянный на клюкве. Смолянинов толкнул створку окна, распахнул. Остяк внизу оглянулся на звук, увидел его, скривился и крикнул:

– Купец, где нэй-вээхта? Я за ним пришёл. Уговор был, исполнять надо! Не то сына заберу!..

Порфирий Ананьевич невольно передёрнул плечами от этих слов, бросил взгляд на заходящее солнце, почти скрывшееся за недалёким лесом. Времени в самом деле оставалось совсем мало. А полиции так и не было!

– Хрен тебе, а не сын! – буркнул он под нос, повернулся и пошёл прочь из горницы. – Не добраться тебе до него, бесовское отродье!..

Дарья, сражённая словами шамана, так и осталась наверху у окна, прижав ладонь к губам. А Смолянинов спустился на первый этаж, прошёл в кабинет и остановился перед большим портретом с изображением молодой, красивой женщины в летнем розовом платье, украшенном цветами, и такой же лёгкой шляпе из соломки, обшитой красной лентой.

– Вот и всё, милая моя Матрёнушка! Вот и всё!.. – тихо сказал Смолянинов. – Скоро мы будем снова вместе. Совсем скоро!.. А Захар нас простит…

Он снял портрет со стены, за ним обнаружился сейф, вделанный заподлицо в бревенчатый сруб. Порфирий Ананьевич снял с шеи ключ на цепочке, вставил в скважину и принялся поворачивать: два раза влево, три раза вправо и снова три раза влево. Что-то щёлкнуло, и дверца подалась наружу. Смолянинов распахнул её и вынул из глубины сейфа кожаный кисет на плоской дощечке из лиственницы. Горло кисета стягивал тоже кожаный, витой шнурок, а на лицевой стороне отчётливо проступало изображение всё той же старухи с семью языками пламени, вырывающимися изо рта.

Порфирий Ананьевич постоял немного, глядя на безобидный с виду предмет, потом вздохнул и пошёл к выходу во двор, неся дощечку с кисетом перед собой.

В сенях он столкнулся с братом. Валерьян, увидев в его руках раритет, замер, потом схватил