Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

и самообладание. – Я оглядел слушавших меня с большим интересом сотоварищей. – А теперь скажите, господа, как эти черты характера соотнести с его горячностью, волнением и повышенным тоном при обсуждении Данилова? Это же поведение институтки!

Наступившее молчание прервал Соколов.

– Очень любопытное психологическое наблюдение, Виктор Петрович, – сказал он, кивнув одобрительно. – Одно с другим не вяжется, это верно. И если всегда выдержанный, хладнокровный человек вдруг повёл себя с оттенком истерики, то что? – И сам себе ответил: – Либо его что-то задело за живое, и задело крепко. Либо же из каких-то соображений истерику играет. А если играет, то с какой целью?

Добрейший Герман Валерьянович подобрал самое точное слово. Во время ужина и разговора с Бабушкиным я интуитивно ощущал в его словах некую наигранность пополам с неискренностью. Он словно выставлял свою порядочность напоказ, кичился ею. Вроде бы истинно порядочные люди так не поступают.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – резюмировал Подшибякин. – Мы уже подозреваем Бабушкина. Кстати, а в чём мы его подозреваем, Виктор Петрович?

– Пока ни в чём, – ответил я. – Разве что в неискренности и ненатуральном поведении. Само по себе ни то, ни другое не наказуемо, если только за этим не скрывается нечто большее.

– Ну, предположим, скрывается…

– Тогда будем выяснять, имеет ли это большее какое-либо отношение к убийству Данилова. Хоть голову оторвите – не всё с этим убийством так просто, Николай Трифонович.

Густые брови полицмейстера сомкнулись на переносице.

– Как понимать, Виктор Петрович? – пророкотал он. – Вы полагаете, что Силантий нас обманул?

– Нет, – сказал я. – Не полагаю.

Соколов кашлянул и заворочался на стуле.

– Давайте определимся, – предложил он апатично. – Либо Силантий сказал правду, и тогда убийство Данилова – как на ладони. Либо соврал, и тогда… Однако, судя по вашему давешнему рассказу, Николай Трофимович придушил его намертво. Не верится, что под угрозой разорения пахан стал бы юлить.

– Не стал бы, – подтвердил я с досадой. – У меня ощущение, что он был с нами полностью правдив. Ну, или почти полностью.

– Так как же всё это совместить?

– Не пытайте, Герман Валерьянович! – взмолился я. – Сам ничего толком не понимаю. Факты тащат в одну сторону, интуиция в другую. Третий день живу враскоряку.

– А ещё Маркин этот, – произнёс Алексей задумчиво.

Ладонь Подшибякина, протянутая к горшку с геранью, повисла в воздухе.

– Что – Маркин? – спросил нехорошим тоном.

Я рассказал про утренний разговор в ресторане, включая романтическую историю о знакомстве Данилова с Капустиной. Объяснил, почему не верю в неё ни на грош.

Лицо полицмейстера стало свирепым.

– Ну…! – охарактеризовал он бывшего подчинённого самым что ни на есть исчерпывающим образом. – Я же говорил вам, что с этой двуличной скотиной всегда надо быть начеку. Врёт, как дышит, за целковый мать родную продаст! А вы его, не в обиду, поваживаете. Но постойте…

– Что, Николай Трифонович?

– Если Виктор Петрович в своём недоверии прав, – а похоже, что он прав, – тогда вся картина гибели Данилова предстаёт в совершенно ином свете.

Соколов полностью открыл глаза.

– Расшифруйте, Николай Трифонович, – попросил он негромко.

– Если Маркин врёт, то вся версия про любовницу Данилова рассыпается, как песочный домик, понимаете? Не ходил Данилов по пятам за служанкой Авдотьей. Не было никаких любовных записок. Не отвечала на них Капустина. Не разрешила войти в свой дом Данилову и, стало быть, не сблизилась с ним, – разъяснил Подшибякин. – Она его вообще не знала.

– А если допустить, что Данилов познакомился с Капустиной каким-то иным образом, без посредничества служанки и переписки? – предположил Алексей.

– Теоретически это возможно, однако на практике… – Подшибякин махнул рукой. – К женщине, которая ведёт уединённый образ жизни, да ещё под присмотром бабушки, подобраться почти невозможно. Это же не светская дама, которая посещает музеи, театры, благотворительные вечера и так далее. Ну, вот как? – Он помолчал. – Если только нанять какую-нибудь шпану, чтобы напала на женщин по пути из церкви, и героически спасти. А благодарная Капустина, рыдая, открывает объятья отважному спасителю. Или перелезть через забор и пасть на колени у крыльца… Или объясниться в любви прямо на рынке, не отходя от мясных рядов?..

Алексей фыркнул.

– М-да, – подал голос Соколов. – Такие предположения топят нас в болоте романтики, а она к реальной жизни отношения не имеет. Значит, мы можем сделать вывод. Простой и одновременно сложный.

– Говори яснее, Герман Валерьянович! – рыкнул Подшибякин.

– Да уж куда яснее. Повода ревновать и заказывать убийство Данилова у барышни Репиной не было, потому что не было у жениха никакой любовницы. Это просто. Но она всё-таки его заказала – пахан Силантий, судя по всему, не соврал. Зачем заказала? С какой стати?

Алексей поднял руку, как на уроке.

– Так ведь Маркин своим якобы расследованием внушил ей мысль об измене Данилова. И она просто заблуждалась.

– И это возможно, – согласился Соколов покладисто. – Теперь возможно всё, Алексей Митрофанович. Отбросив предыдущую – ясную и формально не противоречивую – версию, мы неминуемо ступаем на зыбкую почву догадок и предположений.

Поднявшись, Подшибякин неторопливо закурил папиросу.

– Вот умеешь ты, Герман Валерьянович, разъяснить, что к чему, – проворчал он. – Сказал, что возможно всё, и сразу вокруг прояснилось. – Соколов пожал плечами. – Осталось уточнить самую малость…

– Какую же?

– За каким чёртом Маркину понадобилось водить барышню за нос?

3

Вечером за ужином в ресторане мы с Алексеем вполголоса обсуждали ситуацию.

Я предложил установить за Маркиным наблюдение – посмотреть, где бывает, с кем общается и так далее. Возможно, удастся выяснить что-либо интересное. В конечном счёте установить мотивы его лжи насчёт неверности Данилова. Разъярённый Подшибякин пообещал взять отставного следователя под наиплотнейший надзор. «Вы только филёров из новых подберите, – напомнил Соколов. – Старых-то он по службе назубок помнит». «Не учи учёного, Герман Валерьянович…» Само собой, решили продолжить наблюдение и за Бабушкиным.

Одновременно я предложил зайти с другого конца. Наведаться без предварительного уведомления к Капустиной, представиться старым другом Данилова и, выразив соболезнование, расспросить о последних днях его жизни. Дескать, писал мне о ней, влюблён был очень… Такая, что ли, разведка боем. Пожевав губами, Соколов согласился, что взглянуть на реакцию Капустиной было бы любопытно. «Хотя вряд ли удастся выяснить что-либо существенное…» – «Посмотрим. Вы только дайте мне какую-нибудь справку о ней. Она же у вас в полиции как-то зарегистрирована?» – «А куда она денется?»

Сошлись также на том, что нам с Алексеем надо ехать в Сарепту – своими глазами взглянуть на аптеку, так заинтересовавшую Данилова. И вообще оперативно оглядеться. Вот тут моя журналистская легенда была вполне уместна. Городок с его историей и достопримечательностями так