Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

крымчаки в набеги не ходят, и Иоанн успокоился. Памятуя о разговоре в Серпухове с воеводой Воротынским о неверных вестях, тревоживших его и войско все лето, о том, что надо расписать сторожей по головам и на них возложить ответственность за разведку, государь 22 сентября собрал всех воевод на совет. Воеводы пришли к выводу, что неверные вести о татарском войске очень опасны и могут вылиться в непоправимую беду. Царь согласился, повелел к зиме распустить основное войско, а князю Воротынскому со своими соратниками обдумать, как укрепить сторожевое дело, написать грамоту, затвердить ее в Боярской думе и приговорить, расписав ответственность по головам, создать новые сторожевые заставы. Понимая, что дело это очень серьезное, государь сказал, чтобы Воротынский ждал на сие дело приказ.

На надгробной плите, что находится в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря, видна надпись камнереза на старославянском языке. В переводе она гласит: «В лето 7078 (1570 года) в сентябре 16 дня преставилась князя Михаила Ивановича Воротынского княгиня Стефанида, в день памяти святых мучениц Веры, Любви, Надежды и матери их Софии».

Как видим, личные потрясения не покидают Михаила Ивановича.

Новые удары судьбы, как они скажутся на будущем его семьи? Продолжало беспокоить малое число семьи. Всего трое детей у князя, только два сына. Не больно-то плодовиты и многие его соратники. Как-то сужаться стали княжеские семьи, пресекаются. Разве не нужны родовитые князья и бояре – опора и советники государя? Слава богу, хоть Ванюша окреп и сейчас, как молодой жеребчик справный, ладный телом и умом. Вместе с отцом отрок познает воинскую науку. Воеводой видит его князь. Глядя на Ивана, душа поет. Дмитрий совсем мал, рядом с матерью был, на руках у добрых нянек. Страшится князь язвы, которая валит людей, особенно малолетних деток. Вот и жена не убереглась. Упрятать бы наследников в глухое место, в чистую деревеньку пока на ноги не встанут. Да где она? Язвенное поветрие незримой тенью пробирается всюду. Даже в великокняжеские терема и покои, уносит черная старуха всех без разбору.

Мысли разные клубятся в голове, крадутся злым татарином. Не прогонишь их мечом, не опалишь из пищали. И видишь себя беспомощным и безоружным, как перед гневом Господнем. В мольбе перед ним спасение, в молитвах и в делах государевых.

По усопшей жене отпели молебен, схоронили рабу Божию Степаниду в Смоленском соборе. Князь наказал подыскать доброго камнереза, чтобы увековечить имя надписью на граните, и, мужаясь, заторопился в Серпухов, куда, как известно, двигался со своей свитой, сыном Иваном и опричными полками государь, где и произошел военный совет воевод берегового войска с задачей укрепления сторожевой и пограничной службы.

12

Возвращался в Москву Михаил Иванович по снегу. Основное войско было распущено и разъехалось по домам. Ехал к семье и князь, которая на зиму перебралась в столицу из вновь отобранной новосильско-одоевской вотчины. Москва встретила его хмурым небом, пронизывающим ветром. Уныло и неприбранным выглядел многочисленный посад, опоясав убогими хижинами город. Купечество, напуганное казнями, зная присутствие государя в Москве, старалось, против обыкновения, миновать столицу, но она нуждалась в торговых людях, и смельчаки появлялись на базарах. Дороговизна убивала москвичей: четверть ржи стоила 60 алтын. Такими деньгами народ не располагал и страдал от голода. Толпы нищих попрошаек шатались из улицы в улицу и набрасывались с причитанием и просьбами о подаянии на каждого появляющегося на мостовой боярина или дворянина, хлопотавшего по своим делам. Но милостыню почти не подавали. Опухшие от голода люди жались к церковным оградам, отирались возле домов богатых бояр. Всюду валялись трупы, убрать их было некому. На тела слеталось воронье, ворошилось черными нарывами на каждой улице.

Князь въехал в столицу в крытом возке. Михаил Иванович столкнулся с дороговизной на похоронах жены, теперь спустя два месяца дороговизна клацала голодом. Пугали разные слухи о людоедстве, о распространяющейся по городам и столице язве, о том, что на дорогах стоят стражи и не пускают никого в столицу без письменного разрешения на въезд, но он не верил. Однако столкнулся с более удручающей картиной: возле Китай-города, примыкающего вплотную к Кремлю и огороженного стенами, у ворот его остановила стража опричников и потребовала грамоту на въезд. За стенами был его московский дом возле реки Москвы. Здесь жили многие другие князья и бояре, имеющие свои наделы в разных городах страны. Воротынского очень удивило и взволновало такое положение в столице.

Огорчение? Не только. Разочарование в правлении самодержца не раз посещало его впечатлительную, не всегда сдержанную натуру. Расширение границ государства, возвращение исконных русских земель всегда одобрялось, но оскудение и разор собственными руками – никогда. Богатая земля Верховского княжества щедро одаривала хлебом и мясом, овощами и фруктами. Крестьянство в его правление отчиной развивалось и множилось. Распаханы новые земли, заложены новые дворы. Отсюда князь взял немало свободных людей в государево войско, за что имел солидную казну. Люди его хорошо служили, получали государево жалованье и сейчас большинство из них вернулись на зиму в родные края и семьи. Только он как сирота вынужден на зимний постой идти в московский дом, вместо милого ему Одоева.

Дожили русские люди при самодержце до крайности: не моги въезжать в свой дом без тщательной проверки кромешниками или без грамоты думской. Князь Михаил вышел из возка. Назвался. Не успел получить разрешение ехать, как тут появился странник-седовласец одетый в рубище, в лаптях, с непокрытой головой, но с посохом в руке. Как бы давая знать, не торопиться, приподняв посох, молвил чистым голосом:

– Будет тебе, князь, труд и ратная слава, но впадешь и в горечь!

И сверкнув чистыми очами перед князем, словно осветил его несказанным светом, удалился.

– Кто ты, старче! – воскликнул во след князь. – О ком молиться!

– Молись о милости Господне! – услышал в ответ князь.

Минута недоумения длилась меж стражниками и приезжими. Затем, как бы очнувшись, стража зашевелилась.

– Князь Воротынский будешь? – Получив утвердительный ответ, последовало: – Проезжай.

Князь уселся в возок. Зачарованный словами старца, не знал – то ли радоваться, то ли печалиться. Но тут же помолился Богу, прося у него милости и успокоения души своей встревоженной.

За стенами Китай-города было иначе. Не бродили толпами нищие, не валялись трупы, снег белел пятнами на крышах домов, а на мостовой стравлен колесами повозок и копытами лошадей. Еще не лег он обильно для санной езды.

В доме, рубленном из оструганного бруса, высоком в два этажа, смотрящим на реку крыльцом и оконцами, – переполох! Не отъехавшая после похорон Степаниды княгиня Марья,