Девочка и цунами - Джулиан Седжвик

– Мы уже это обсуждали. Поедем как-нибудь в ближайшем будущем.

Юки переходит на японский:

– Мне нужно в Осому! Домой.

– Говорю же: нельзя.

– Некоторые едут.

– Только старики. И вообще, зачем?

– Потому что так хочет дедушка.

– Не поняла…

– Мне постоянно снится, что он меня зовет.

Мама вздыхает:

– Ну конечно… Поэтому ты и ходишь к Анджеле. Что же случилось с нашей рассудительной девочкой, которая…

Юки срывается:

– Она умерла, мам. Нет ее. Я – не она, и не та маленькая девочка, которая залезала на тотемный столб, и не та, которая сломалась под давлением в школе. Я просто девочка, которую накрыло огромной волной, вот и все. Есть только девочка, унесенная цунами. – Юки раздраженно всплескивает руками. Она впервые смогла произнести слово «цунами», и из ее уст оно звучит громко и жутко. – Я умерла. Во время цунами, идиотского цунами…

Мама хватает ее за плечи:

– Не смей так говорить! Ты живая, для меня ты самая дорогая девочка на белом свете. Дороже нет.

– Может, я просто призрак и уже должна была куда-нибудь отправиться. Мне надо что-то сделать. Мне хочется вернуться в Японию.

Мама смотрит ей в глаза, а потом крепко обнимает.

– Ты не призрак, Юки, – невнятно бормочет она в макушку дочери. – Если бы ты им была, разве могла бы я тебя сейчас потрогать?

– Мне нужно снова туда поехать. Я же ничем тут особо не занята.

Мама долго и протяжно вздыхает, потом садится на стул, какое-то время смотрит в окно. Внезапно она кажется маленькой, несчастной.

– Послушай. Давай мы с тобой хотя бы ограничимся Токио. Скоро годовщина катастрофы. Можем повидаться с Казуко, сходить на какую-нибудь мемориальную службу или что-нибудь в этом духе. Рядом с домом Казу-тян есть один современный священник, он занимается активным слушанием и всяким таким…

– Мне надо в Осому.

– Исключено. Но в Токио – можно. Если думаешь, что тебе после возвращения будет лучше, а не хуже.

– Хуже, чем сейчас, уже не будет.

* * *

Когда на следующий день в гости заглядывает Джоэл, Юки как на духу выкладывает ему все: про странный звонок и про свой план. Друг смотрит на нее, кивает, но как-то недоуменно. Когда она завершает рассказ, ожидая, что Джоэл будет ее отговаривать, тот только выдает:

– Вау.

– В смысле – «вау»?

– Никогда не слышал, чтобы ты так долго говорила!

– Сказали, что в Осому нельзя. Но некоторые возвращаются.

– А что насчет радиации?

– Кое-кто приезжает к себе домой, и если бы это было суперопасно, то такое бы не разрешили. Ведь так? – Юки на секунду колеблется. – Хочешь, кое-что покажу?

– Что?

– Рисунок. Но ты только не смейся, ладно? Обещай чест-но-пречестно.

– Обещаю. Честно-пречестно. Показывай.

Она подходит к столу, достает из ящика «Нео», четыре наброска с Мальчиком-Волной, лиса, проверяет, что русалка надежно спрятана, и протягивает рисунки Джоэлу, а потом наблюдает, как тот рассматривает первый, а потом второй, кивая в привычной уклончивой манере. Обычно Юки нравится, что он не спешит выносить суждения, но теперь это только разжигает в ней нетерпение.

– Ну?

– Хорошие, – говорит он.

– Ты просто не хочешь меня обидеть.

Джоэл встречается с ней взглядом.

– О’кей, буду честен. Они ничего такие. Но вот этот мне нравится больше всего, – и он взмахивает первым рисунком – неловким, смятым и разглаженным.

Юки смотрит на друга:

– Да?!

– Порисуй еще. Будет получаться лучше. Лисичка классная!

– Мне бы добраться дальше Токио. Что, если не получится уломать маму?

Джоэл смеется – куда более открыто, чем обычно, когда они вместе, – будто Юки сказала что-то невообразимо смешное.

– Спорю, ты сможешь сделать все, что задумала! Ты же решила не ходить в школу, и вот ни у кого не получается заставить тебя вернуться. Что ты там говорила о семейном самурайском характере? Ты же Хара, разве нет?

– Да, Хара, – отвечает она.

Девочка опускает взгляд на измятый рисунок с Мальчиком-Волной.

– Порисуй еще, – повторяет Джоэл.

– Наверное.

Джоэл фыркает:

– Эй.

– И тебе «эй».

– А как по-японски сказать, что ты кого-то любишь?

Юки хмурится:

– Зачем тебе?

– Просто спросил.

– Ну, про любовь напрямую не говорят. Скорее, что-то вроде «мне нравится, какой ты». Аната но кото га ски дэсу[35].

– Понятно. – На минуту между ними повисает тишина, но потом Джоэл показывает пальцем на первый рисунок. – Так вот, мне нравится, какой он. А еще я целую вечность тебя такой не видел.

– Какой?

– Живой.

5

Гамбарэ, Юки!

В этот раз в Токио темнее.

Падает холодный дождь, и их такси скользит под монорельсовым мостом и нависающими небоскребами Синдзюку; неоновый блеск побледнел, а некоторые экраны и вовсе черные. Районы, раньше ослеплявшие огнями, теперь светят приглушенно. С тех пор как самолет приземлился, мама молчит, а еще куда сильнее беспокоится по поводу паспортов и прочих подобных штук.

На таможне Юки дважды пришлось сказать:

– Мам, в прошлом году я со всем этим справилась сама.

А та ответила:

– Знаю, знаю.

– Я уже не маленькая.

Куда хуже то, что Юки приходится бороться с паникой, пузырьками поднимающейся откуда-то из желудка: та обостряется и от вида перрона «Скайлайнера», и от рыка подземки, и от объявления остановок, и от зимнего холода, просачивающегося сквозь двери вагона.

Девочка делает глубокий вдох, глядит на руки таксиста, в белых перчатках застывшие на руле, и снова думает о призраке девушки, которая садилась в такси, пытаясь в дождь добраться домой…

Мама подается вперед:

– Все такое мрачное.

Таксист прочищает горло:

– Электроэнергию экономят. Все реакторы на АЭС простаивают. Летом был настоящий ад: кондиционеры нормально не работали, веерно отключали электричество, да и вообще…

– Простите, а как вы относитесь к атомным станциям?

– Как по мне, так пусть и стоят отключенные. По крайней мере, пока мы не поймем, что творится на «Фукусиме». Я бы и на сто километров к ней не подошел.

Юки тоже наклоняется вперед:

– Но люди же возвращаются домой…

– Вез я тут на прошлой неделе журналиста, так он мне рассказал всякой жути. Никто никакие местные продукты не покупает: ни рис, ни саке, ни овощи. Жаль мне местных фермеров-деревенщин.

Мама понижает голос, и, хотя говорит все так же подчеркнуто вежливо, теперь он определенно походит на рык.

– Простите, но с вами сейчас едут две из тех самых «деревенщин». Я там выросла. Мой отец погиб в цунами.

– Простите. Прошу, извините, я…

– Я там была, – тихо вклинивается Юки. – Видела, как все произошло.

В такси воцаряется гнетущая тишина, и машина скользит дальше под монорельсом рядом со станцией «Синдзюку». Они выезжают наружу, и «дворники» автомобиля размазывают по стеклу остатки местного неонового сияния