Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

34-летний уроженец Рио-де-Жанейро, написал отчет на семидесяти пяти страницах и 13 июля 1945 года передал его Корнелису ван хет Каару. Броад был осторожен и не сказал своему защитнику, что служил следователем в Politische Abteilung. Он представил себя как очевидца, с ужасом наблюдавшего за мерзостями, которые творили эсэсовцы. Под впечатлением от этого отчета и личности Броада ван хет Каар нанял его в качестве переводчика, чтобы тот помогал ему выявлять солдат СС и вермахта. Они работали вместе на протяжении семи месяцев. Предал ли Броад своих бывших друзей или помог им бежать? Вопрос остается открытым.

Когда Броад предстал перед судом на Франкфуртском процессе, Корнелис ван хет Каар признал: «Броад скрыл от нас тот факт, что участвовал в событиях, описанных в его отчете. Если бы мы знали, никогда не согласились бы работать с ним».

Один из фрагментов отчета касается ночи 5 октября 1942 года, которая привела к многочисленным переменам в женском лагере. Ниже приведены факты[158]. В лагере Буды произошло массовое убийство. В течение ночи 90 еврейских женщин были забиты топорами, прикладами и дубинками. Один из эсэсовцев позвонил по телефону Рудольфу Гессу в 5 часов утра и сообщил, что в лагере произошло восстание, которое было подавлено: «В Kommandantur после этой новости всех привели в боевую готовность. <…> Место преступления выглядело настолько ужасно, что требовалось время, чтобы осмыслить увиденное. <…> На площади, расположенной позади школы и рядом с ней, лежат десятки окровавленных, изуродованных женских тел. <…> Живые корчатся среди трупов, их крики и стоны смешиваются с жужжанием огромных стай мух, кружащих над липкими лужами крови и разбитыми черепами. <…>. Несколько тел висят на заборе из колючей проволоки, очевидно, выброшенные из окна, которое все еще открыто. <…> Получившие легкие ранения женщины, омывающие свои раны у фонтана, будут казнены».

В ходе срочно проведенного расследования выяснилось следующее: Aufseherinnen, назначенные для охраны команд, поощряли немок из Равенсбрюка избивать «образованных евреек, студенток Сорбонны и художниц». Тем вечером капо Эльфриде Шмидт[159] заподозрила одну из заключенных в желании поднять бунт. Она позвала на помощь часового СС (своего любовника). За ним поспешили охранники. «С помощью капо они сталкивали евреек с лестницы и выбрасывали из окон <…>. Во дворе продолжалась резня: женщин рубили топорами, избивали дубинками, в них стреляли. Те немногие, кто пытались проползти под колючей проволокой, были убиты. Смертоносное безумие продолжалось, сопровождаемое зверствами».

Гесс спешит в Буды и с отвращением осматривает место преступления, в то время как эсэсовские фотографы из антропометрического отдела[160] делают снимки. Броад завершает свой рассказ: «Один отпечаток каждого кадра проявляют в фотолаборатории, затем пластины в присутствии Гесса уничтожают. Фотографии отдают в его распоряжение».

Рудольф Гесс надеялся использовать резню в Будах в качестве предлога для того, чтобы обвинить Лангефельд в этом «промахе» и избавиться от нее.

Отстранение от должности Йоханны Лангефельд

3 октября[161] 1800 узниц женского лагеря были умерщвлены в газовой камере. Но убийство 80 женщин из лагеря Буды, павших жертвами капо Равенсбрюка, привело к скандалу. Капо действовала без приказа. Пролилась кровь. Гесс отказался позволить капо присваивать себе права, принадлежащие лишь СС.

Гесс звонит Гиммлеру и требует заменить Лангефельд. Reichsführer наконец удается убедить; он соглашается на смену руководства, о которой его столько раз просили и от которой он отказывался. Эта борьба продолжалась семь месяцев.

Гиммлер сделал два телефонных звонка. Он сказал Лангефельд, лежащей в постели после операции на мениске в клинике доктора Карла Гебхарда в Хоэнлихене[162], что она будет отозвана в Равенсбрюк. Затем он сообщил Марии Мандель о ее новом назначении. После формальных поздравлений он приказал ей срочно выезжать в Освенцим.

Изменилась ли Лангефельд после Освенцима? Маргарет Бубер-Нойман пишет: «Она продолжала поддерживать идеи Гитлера о высшей расе и одобряла претензии нацистской Германии на превосходство. Она пламенно верила в гуманизм и идеализм Гитлера и Гиммлера, в то, что они не имели ни малейшего представления о том, что творится от их имени коррумпированными и морально разложившимися эсэсовцами, управляющими лагерями». Лангефельд также призналась ей: «Освенцим – самое ужасное место, которое только может представить себе человеческий разум. Я никогда не смирюсь с тем, что свидетельницы Иеговы, которых я туда привезла, погибли». Наконец, Лангефельд утверждала, что «ей удалось добиться возвращения в Равенсбрюк благодаря своему влиянию в высших кругах»[163].

В Равенсбрюке был незамедлительно сформирован эшелон с 622 заключенными, среди которых было 522 еврейки. Мария Мандель ехала в пассажирском вагоне вместе с пятью Aufseherinnen, чья жестокость войдет в историю женского лагеря: Эмма Циммер, 54 года, бывшая помощница Лангефельд[164]; Элизабет Хассе, 26 лет; Ингеборг Крюгер, 20 лет, уроженка Гамбурга, дрессировщица собак; Гертруда Злотос, 26 лет; и Иоханна Борман, 50 лет[165].

Правление Марии Мандель

Узнав имя новой Oberaufseherin, немецкие коммунистки забеспокоились. В Равенсбрюке Мандель боялись. Еврейкам, принятым в их круг, коммунистки рассказывали о ее злоупотреблениях. За замерзшие руки, засунутые в карманы платья, или плохо завязанную косынку Мандель била женщин по лицу, пинала в живот и охаживала плетьми. Если Лангефельд, по утверждению современников, была «слегка нацисткой», Мандель представляла собой гремучую смесь садизма и насилия.

Клодетт Блох заявила на суде в Кракове: «Одна полька из Равенсбрюка сказала нам: “Если Мандель назначили Oberaufseherin, это означает – они хотят, чтобы этот лагерь стал еще страшнее”».

Мандель родилась 10 января 1912 года в Мюнцкирхене, Верхняя Австрия, – деревне, расположенной в 200 км от Вены. Ей исполнилось 30 лет, когда ее назначили директором женского лагеря в Биркенау – невероятный карьерный рост для дочери сапожника с посредственным образованием. После начальной школы она поступила в коммерческое училище, но через год бросила его и пошла работать кельнершей в пивной. В 20 лет она переехала к сестре, вышедшей замуж за швейцарца, и зарабатывала на жизнь, трудясь горничной в отеле. Спустя два года Мандель вернулась в Мюнцкирхен и устроилась на почту. Ходили слухи, что она вернулась в деревню, чтобы ухаживать за матерью, страдающей нервным расстройством. Вскоре она потеряла место почтмейстера. Мандель была слишком неуравновешенной, чтобы удержаться на работе.

Все изменилось, когда войска Рейха в марте 1938 года аннексировали Австрию. Дядя Мандель, полицейский инспектор в Мюнхене, устроил ее на место Aufseherin в лагерь Лихтенбург с 15 октября 1938 года. Блондинка с голубыми глазами, Мандель была красива, но, похоже, не подходила для этой работы, потому что была невысокого роста.

Курс обучения, который она прошла вместе с 49 женщинами-охранницами, проявил ее характер: Мандель выделялась среди других жестокостью применяемых ею наказаний и издевательствами над жертвами. После расформирования тюрьмы Лихтенбург Лангефельд назначила ее начальницей лагерной тюрьмы – Zellenbau – в Равенсбрюке, и дала карт-бланш на то, чтобы «ломать» женщин, которые сопротивлялись. Мандель обливала их ледяной водой,