Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

города и деревни, в то время как газета CEDA, Ideal, всегда доходила до адресатов. Ideal призывала правых отказаться от «самоубийственной инерции» и рекомендовала поколачивать левых, чтобы заставлять их молчать. Во многих провинциях касики нанимали головорезов, которые, часто при содействии Гражданской гвардии, препятствовали распространению левой пропаганды. Республиканские плакаты срывали под угрозой применения оружия, а республиканских ораторов не пропускали в деревни на блокпостах или просто арестовывали. Распускались слухи, что крестьяне не могли голосовать, если у них не было специальных документов[379].

Эту картину со всей ее неприглядностью запечатлел Бальдомеро Диас де Энтресотос, чиновник, занимавшийся регистрацией прав собственности (registrador de la propiedad) в Пуэбла-де-Алькосере, районе на северо-востоке Бадахоса, известном как La Siberia Extremeña (Эстремадурская Сибирь[380]). Глубоко симпатизировавший фашизму Диас де Энтресотос был возмущен тем, что таксомоторная компания в Кастуэре использовала подержанные автомобили для перевозки местного рабочего класса по разумным ценам. Один землевладелец заметил ему:

что нам не нужно, так это выборы и терпимость. Это все хорошо и замечательно, когда у нас все это было и оставалось между нами, чтобы решить, кто будет у руля – либералы или консерваторы или такие-то или такие-то.

Но теперь, когда речь идет о законе и порядке или революции, нам не нужен весь этот вздор с парламентом и демократией. Решение здесь в том, чтобы заставить этот сброд подчиниться, любыми средствами, отрубив им головы, если понадобится, пока они не отрубили наши.

Одним из близких друзей Диаса де Энтресотоса был землевладелец Альфонсо Муньос Лосано де Соса, лейтенант пехоты, служивший в Штурмовой гвардии. В день выборов, 16 февраля, он приехал в Пуэбла-де-Алькосер с автоматическим пистолетом. В этот день деревню также посетил Рикардо Сабальса, генеральный секретарь профсоюза рабочих-земледельцев FNTT, который являлся кандидатом социалистов от Бадахоса. Сабальса ел в одиночестве в местном трактире, опустив голову, полностью осознавая враждебность представителей среднего класса, находившихся там же. Диас де Энтресотос обедал с лейтенантом Муньосом и позже написал о своей инстинктивной ненависти к Сабальсе (основываясь на этой единственной встрече и фактически не зная его лично). Сабальса, школьный учитель, был неизменно опрятно и чисто одет. Однако отвращение Диаса де Энтресотоса к левым было просто параноидальным:

Сабальса выглядел именно так, каким он был на самом деле. Неряшливо и отталкивающе, как и подобало его пагубной деятельности. Он разъезжал по деревням, подстрекая к бунту и грабежу. Ходили слухи, что во время крестьянской забастовки 1934 года он установил бомбу на железнодорожном пути. Я понятия не имел, правда ли это, но, глядя на этого мрачного и грязного человека, я мог бы счесть это вполне вероятным. Сколько раз в тот день я поглядывал на автоматический пистолет Муньоса, размышляя о том, какое удовольствие мне бы доставило открыть огонь по этому отвратительному существу!

Когда стали известны результаты выборов, Муньос зловеще сказал: «Это нужно уладить с помощью пуль»[381]. Их желание смерти Сабальсы будет удовлетворено через четыре года, когда его расстреляли во франкистской тюрьме[382].

Незначительность отрыва левых на выборах свидетельствовала о поляризации испанского общества. Рабочие массы, особенно в сельской местности, не были настроены на компромисс после так называемых двух черных лет мстительной политики правого правительства с 1933 по 1935 год. И сельские, и городские рабочие классы требовали возмещения ущерба за послеоктябрьские репрессии и скорейшей реализации программы реформ, разработанной лидерами предвыборной коалиции «Народный фронт». Средние слои населения были встревожены тем, что у тюрем в Астурии и других местах собирались толпы людей, требовавших освобождения тех, кого посадили после октября 1934 года, и что группы рабочих являлись на работу в крупные поместья. Во многих сельских поселениях происходили нападения на местные казино. В других местах сжигали церкви в отместку за то, что священники оправдывали репрессии и во время избирательной кампании использовали свои кафедры для правой пропаганды.

Новый премьер-министр Мануэль Асанья был потрясен масштабами народных волнений и быстро приступил к реализации программы примирения. 20 февраля 1936 года на своем первом заседании кабинет министров одобрил возвращение выборных городских советов и объявил амнистию для заключенных после октября 1934 года. На следующий день Асанья выступил по радио с обращением к народу, в котором обязался «залечить раны, нанесенные в последнее время», и пообещал, что его правительство не будет мстить за несправедливость предыдущих двух лет. Он был уверен, что народное брожение – временное явление, результат эйфории, сопровождавшей победу на выборах. Чтобы успокоить волнения, 29 февраля его кабинет издал указ, обязывавший работодателей принять обратно рабочих, уволенных за их взгляды или за участие в забастовках после 1 января 1934 года, и выплатить им компенсацию в виде заработной платы минимум за тридцать девять дней или максимум за шесть месяцев. Немедленной реакцией множества организаций работодателей стало заявление о том, что это означало «настоящую экономическую катастрофу». Как оказалось, правые в целом в краткосрочной перспективе ожидали от Асаньи, по выражению драматурга Рамона дель Валье-Инклана, «того же, чего больные ожидают от рыбьего жира»[383].

Однако Асанья столкнулся с серьезными проблемами. Несмотря на его радиообращения, волнения в сельской местности продолжались. Он был глубоко подавлен известиями о поджоге 7 церквей, 6 домов и архива земельного кадастра в Екле на севере Мурсии[384]. Его способность контролировать ситуацию сильно подорвал отказ Франсиско Ларго Кабальеро разрешить социалистам участвовать в работе кабинета министров. Не питая доверия к умеренности республиканцев, он был готов поддержать избирательную коалицию только для того, чтобы добиться политической амнистии для жертв репрессий. Озлобленный противодействием правых реформам в 1931–1933 годах, Ларго Кабальеро считал, что лишь исключительно социалистический кабинет сможет преобразовать испанское общество. Согласно его самонадеянной точке зрения, левые республиканцы должны были придерживаться своей собственной программы и фактически исчерпать себя в проведении буржуазного этапа революции. Затем они либо освободят место для социалистического кабинета, либо будут поглощены фашистским восстанием, которое само по себе приведет к успешной революции.

3 апреля 1936 года Ларго Кабальеро дал интервью американскому журналисту Луису Фишеру и самодовольно заявил ему: «Реакционеры могут вернуться к власти только через государственный переворот»[385]. Он просто озвучивал революционные банальности, но, к сожалению, средний и высший классы не восприняли характер его революционной риторики как фальшивый. Хотя их страх перед революцией был усилен правой пропагандой, политика Ларго Кабальеро сделала невозможной и революцию, и формирование сильного правительства. Вместо этого она поспособствовала тому, что, пока готовился военный заговор, у власти находилось неэффективное республиканское правительство.

Напряжение было таким, что Асанья чувствовал себя