Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

обязанным разрядить обстановку. Он писал своему шурину: «Левые каждую ночь боялись военного переворота, нацеленного на предотвращение коммунизма. Правые боялись, что на горизонте замаячит Советский Союз. Я никогда не видел такой паники и такой глупой ситуации. Социалисты создали систему разведки, опирающуюся на консьержей, уборщиков и шоферов, и прислушиваются ко всем сплетням от обслуживающего персонала». Когда фондовый рынок упал, а улицы опустели, 3 апреля Асанья произнес первую из двух важных речей перед новым составом кортесов. В ней он упомянул о волнениях и беспорядках, происходивших в сельской местности, и заявил, что его кабинет должен был иметь дело с так называемой национальной язвой.

Говоря об эксцессах первых шести недель своего правления, он спрашивал: «Можно ли требовать от масс, которых провоцируют и с которыми плохо обращаются, которых заставили голодать в течение двух лет, которые выходят из тюрем, чтобы они вели себя так, как мы стараемся, – не возмущаясь несправедливостью, которую мы слишком хорошо помним? Мы должны были ожидать, и правительство ожидало… что первый взрыв народного гнева приведет к крайностям, которые подорвут политический авторитет и нанесут ущерб правительству». Осуждая насильственные злоупотребления, он также осуждал тех, кто стремился нажить на них политический капитал. Асанья признал, что склонность испанцев решать проблемы с помощью насилия порождает «предчувствие катастрофы». «Многие люди испытывают подавленность, – заявил он, – воображая, будто однажды Испания проснется и обнаружит, что превратилась в Советский Союз». Понимая, что аполитичные граждане могли терзаться подобными опасениями, он считал недопустимым, чтобы политически осведомленные люди сеяли панику таким образом и создавали атмосферу, необходимую для государственного переворота.

Асанья поместил беспорядки в надлежащий контекст и заявил, что его правительство намеревалось устранить дисбаланс в самой основе испанского общества. Он признал, что это могло означать ущемление интересов тех, кто извлекал выгоду из «этого чудовищного перекоса», добавив, что они «пришли, чтобы ликвидировать любую неправомерную концентрацию богатства, где бы она ни находилась». Поскольку он не ожидал, что целый социальный класс совершит самоубийство, он призвал богатых пойти на жертвы, а не сталкиваться с последствиями отчаяния, вызванного социальной несправедливостью. Асанья закончил свое выступление пророчески – в большей степени, чем он думал в то время, – заявив, что это был последний шанс для Республики, потому что, если перераспределение богатства, за которое он выступал, будет встречено сопротивлением, как реформы 1931–1933 годов, тогда уже никакого законного пути вперед для страны не останется. Удивительно, но реакцией на этот ультиматум стало всеобщее облегчение – от коммунистов до крайне правых. Фондовый рынок снова начал расти, а Асанью стали считать национальным героем[386].

Несмотря на отсутствие социалистов, новое правительство Асаньи было полно решимости немедленно приступить к существенным аграрным преобразованиям. Задача также осложнялась ростом безработицы, которая к концу февраля 1936 года достигла показателя в 843 872 человека, или 17 % трудоспособного населения[387]. Новый министр сельского хозяйства Мариано Руис-Фунес объявил о своей готовности провести быструю аграрную реформу. Возродившийся профсоюз земледельцев намеревался заставить его сдержать свое слово. После жестоких репрессий в сельской местности, устроенных в предыдущие два года, в 1936 году FNTT начала расширяться с головокружительной скоростью. Ее воинственное руководство не желало терпеть задержки со стороны правительства или препятствование со стороны крупных землевладельцев.

Сразу после выборов Рикардо Сабальса написал Руису-Фунесу и попросил его ускорить возвращение земли арендаторам, выселенным в 1935 году, и восстановить смешанные суды присяжных (арбитражные комитеты), а также декрет об обязательной обработке земли. В письме к министру труда Энрике Рамосу Сабальса попросил ввести схему трудоустройства безработных у землевладельцев. В третьем письме, адресованном министру внутренних дел Амосу Сальвадору, он призвал к разоружению касиков. Всерьез встревоженная количеством оружия, имевшегося у землевладельцев и их подручных, а также поддержкой, которой они пользовались со стороны Гражданской гвардии, FNTT вскоре призвала своих членов сформировать ополчения, чтобы не допустить повторения преследований 1934 и 1935 годов. Требования Сабальсы еще до открытия кортесов в середине марта поддержали демонстрации крестьян по всей Испании[388]. Запросы FNTT не были революционными, но они все равно бросали серьезный вызов балансу экономической власти в сельской местности. Более того, события предыдущих двух лет обострили классовую ненависть в сельской местности до такой степени, что мирное введение желанного социального законодательства стало крайне маловероятным. Экономическая ситуация гарантировала, что реформы, которые были необходимы для облегчения страданий безземельных крестьян, не могли быть реализованы собственниками без значительного перераспределения сельских богатств. Постоянные дожди в период с декабря 1935 по март 1936 года нанесли серьезный ущерб урожаю зерновых и сократили прибыль крупных и мелких фермеров. Это стихийное бедствие лишь усилило нежелание как землевладельцев, так и рабочих идти на примирение.

Предвосхищая требования FNTT, пропаганда CEDA предсказывала, что успех левых на выборах станет прелюдией к самым жутким социальным катастрофам. Таким образом, поражение 16 февраля якобы означало, что интересы землевладельцев и Церкви нельзя было защитить законным путем и единственным выходом оставалось насилие. Начальник Генерального штаба Франсиско Франко считал: победа левых на выборах являлась первым этапом плана Коминтерна по захвату Испании. В этом его убедили бюллетени, которые он получал из женевской организации Entente Internationale contre la Troisième Internationale (Международный союз (антанта) против III Интернационала), а они, в свою очередь, основывались на надуманных отчетах приближенного Молы, коррумпированного полицейского Маурисио Карлавильи. С раннего утра 17 февраля Хиль Роблес вместе с Франко добивался введения военного положения, чтобы отменить результаты выборов. Им удалось склонить к этому несколько гарнизонов, но их усилия пошли прахом, когда генеральный директор Гражданской гвардии Себастьян Посас Переа остался верен Республике.

8 марта Франко и другие высокопоставленные генералы встретились в Мадриде для подготовки самого жестокого из всех возможных вариантов действий – военного переворота. Они решили назначить генерала Эмилио Молу главным руководителем заговора, а полковника Валентина Галарсу Моранте – начальником связи[389]. В этом не было ничего удивительного. В мае 1935 года, когда Хиль Роблес стал военным министром, он назначил Франко начальником Генерального штаба, и они тихо устроили Молу в уединенном кабинете Военного министерства для подготовки оперативных планов по использованию колониальной армии против левых на материковой части Испании[390]. Затем Мола был назначен командующим войсками в Мелилье, а вскоре после этого – главнокомандующим всего марокканского протектората. Франко позаботился о том, чтобы во многих подразделениях Марокко и самой Испании командовали надежные реакционеры. Позже он хвастался, что эти офицеры стали ключевыми пешками в перевороте[391].

Тем временем в Андалусии и Эстремадуре набирал обороты ожесточенный конфликт, поскольку землевладельцы нарушили соглашения о зарплате и условиях труда и выселили