Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

за Мстиславским в Боярской думе, сам больше склонен к полковому строительству, потому по сей день в ближней царской воинской думе, а круг ее очень мал. Не только лично за себя огорчился, а за то, как поведется дело ратное. Но князь, помня опалы, взял себя в руки. Прочь обиду, когда за тобой русская земля в стонах от занесенной татарской сабли в надежде, что русские богатыри отведут ее.

И князь Михаил сказал себе: возведем же, братья по разуму, в ранг святости непогрешимые деяния свои, в силу мудрости своей и веры в добро будем жить без зла и ненависти, подставлять друг другу плечо в тяжких делах своих.

Если хватит ума, то хватит силы и воли одолеть супостата, как солнцу хватает света, чтобы обогреть необозримую Землю нашу и возродить в пустынных краях человека творца, а не разрушителя. Покоренные народы исчезают с лика земли, и во тьме веков умирает память о них. Что теперь сталось с половцами и печенегами, некогда рьяно воевавшими земли предков наших, куда укатились? В неизвестность. Мы же устояли в прошлом, устоим ныне и будем стоять вечно!

Князь с присущей ему энергией помимо Разрядного приказа стал собирать войско передового полка и все воинское снаряжение. В заботах наказал верному Никите, сердце подсказывало, вывезти семью из Москвы вместе с княгиней Марьей, быть при ней.

Никто из воевод не знал, от кого государь получил весть. Тайный приказ подчинялся только ему. Думали: крымский посол Афанасий Нагой доносит через казачий Днепр и Дон.

Поскакали гонцы Разрядного приказа во все города, где на своих квартирах зимовало распущенное войско. Первыми встали в строй стрелецкие полки, что сели усадьбами в стрелецких слободах Серпухова, Тулы, Коломны. Войско стекалось в опорный город по росписи для традиционного смотра на пятое воскресенье Великого поста. Сам государь придирчиво взирал на полки, добавлял огнестрельный наряд. Рать собиралась крепкая, многочисленная с пушками на подводах. Стрелецкие полки, вооруженные пищалями, бердышами и саблями, хорошо тренированные, составляли ядро пешего войска, считай первые регулярные воины государевы. Многочисленной и хорошо вооруженной была дворянская конница, в которую вливались дети боярские. Шли с разных мест отряды казаков и пополняли в основном большой и передовой полки. Благословив войско и воевод, Иоанн велел становиться по росписи. Ныне большой полк остался в Коломне, передовой полк ушел в Серпухов, полки правой и левой руки на засеках по Оке.

Еще не полностью установилась по государеву и боярскому приговору сторожевая и пограничная служба, но расписанная ответственность дозора по головам уже приносила плоды. Князь Михаил Тюфякин и дьяк Ржевский доносили: в начале мая сторожевые разъезды увидели в степи большие массы татарской конницы, а ночью море костров у переправ Северского Донца. Но войско пока дальше не идет. Хан собирает в кучу ногаев, черкесов и другой воинский люд.

16

Встревоженный вестью Семена, Афанасий Нагой велел своим опричникам тайно выведать о словах полонянина. Первое, что увидели сыскные люди, – на базаре бойко торговали овсом купцы сильной еврейской общины, которой хан благоволил, получая от торговли на его рынках солидную долю. Цены на овес вздорожали. Тайные шептуны татарские за серебряную монету сказали, что на мордах у лошадей висят торбы с овсом во множестве. Афанасий выждал неделю, скрытно выясняя подлинность слухов, отправил на Дон к казакам тайного гонца. Он должен был сказать атаману Михаилу Черкашенину, что хан готовит большой поход на Русь. Пусть эту весть быстро понесут казаки в Москву самому царю. Грамоту Афанасий не давал, а только тайный знак, известный одному государю. Сам же бил челом мурзе Дивею и просил согласие на выкуп раба его Семена. Де, мол, сей раб был с покупками на базаре, его узрел и узнал мой служилый человек, признал в нем сына дворянина Головина, сотоварища. За него Нагой готов дать вдвое больше, чем цена на самого лучшего полонянина на Бахчисарайском базаре. Если достопочтенный мурза пожелает вести торг, то сговориться можно во время трапезы, что устроит посол, когда пожелает великий мурза.

Дивей долго не отвечал, Нагой подумал, что жадный мурза обиделся за столь низкую цену за сына дворянина, но через две седмицы мурза прислал гонца и соглашался продать раба, только гораздо дороже. Не откажется он и от трапезы и даже привезет с собой парня. Если посол не согласится дать больше, то Дивей тут же велит сломать рабу хребет и бросит его собакам. Великий мурза на трапезе сообщит волю хана.

Нагой за многие лета, находясь в Бахчисарае, познал всякие хитрости татарские, связанные с угрозами. Чтобы запугать и показать свою твердую волю, подобные мелкие угрозы чаще всего выполнялись. Зная о подготовке похода, Нагой смекнул, что мурза, скорее всего для потехи, выполнит угрозу. Такое бахвальство говорит еще и о том, что мурза уверен в успехе нового набега, возьмет сотни рабов. Предполагал посол и о воле хана. Она не нова: вновь будет через посла требовать от Иоанна Казань и Астрахань. Бей Сулешев сообщал Афанасию, что хан тяготится покровительством султана Селима, с неохотой принимает его помощь в войсках и огнестрельном оружии. Хан не любит обременять себя пушками, они мешают ему делать стремительные наскоки на ратников, на малые города и деревни, также быстро, взяв полон, откатываться. Но ныне он согласен на турецкую помощь. Знать задумал дело немалое. Сам же он хворает. В набег собирается с трудом и неохотой, его подталкивают Порта да раздоры между царевичами, которые делят власть и недовольные сидением на месте отца.

Мурза в назначенный день явился в посольство со своей многочисленной свитой. Нагой ждал и принял ханского посланника как подобает.

Против роскоши ханского дворца и дома мурзы посольство Нагого выглядело скромно. Находясь в состоянии постоянной войны, государь не давал много средств на обустройство, зато на приемы не скупился, и Афанасий устраивал богатые обеды, где были русские и татарские блюда, меда сладкие и крепкие.

Дивей был одет в дорогой шелковый халат золотистого цвета. На груди глухая перевязь, усыпанная каменьями, под которой угадывалась упругая грудь. Широкие шаровары заправлены в сафьяновые красные сапоги с восточным орнаментом, шитым черным жемчугом. На голове малахай из тонкой белой фетры, края которого обметаны серебряной нитью, а на острой макушке и верхних полях горели рубины. Ножны сабли украшены серебряной чеканкой, эфес блистал золотом. Черные глаза мурзы горели властным огнем, губы скривились в надменной улыбке. Стан его был крепок и подвижен. С таким человеком шутки плохи. Но Афанасий Нагой был не