Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

затон к речникам. К тому же зная, что имеются в рядах выборных нежелательные элементы и разлад среди рабочих, а тем более произведён ночной арест некоторых выборных, предлагаю создать временно Центральное бюро стачкома, чтобы координировать забастовку надёжными и проверенными людьми.

– Учитывая важность момента, поддерживаю. Нельзя допустить расслоения и разложения настроя среди рабочих на приисках и опираться следует исключительно на большевиков и проверенных рабочих, – горячо поддержал Лебедев.

– Нас здесь семеро, предлагаю включить в Центральное бюро и наших товарищей Зелионко, Белоусова и Быкова, – продолжал Черепахин.

– Правильно, это наши товарищи, и они сейчас вроде как находятся на Успенском, так что и собраться нам будет проще. Думаю: вообще-то нет их здесь пока с нами, но они и без личного присутствия не будут против наших решений, – высказал в поддержку названных лиц своё мнение Слюсаренко.

– Кого изберём председателем Центрального бюро? – спросил Черепахин и тут же выразил своё сомнение: – Хотя выборы-то надо было при кворуме проводить…

– Лучше чем твоей кандидатуры, Григорий, я, например, не вижу. Среди нас ты куда более маститый большевик, с рабочими хорошо ладишь, уверен, никто супротив не будет, – предложил Лебедев.

Слюсаренко и Кудряшов горячо поддержали предложение Лебедева.

Черепахин, чуть помедлив, ответил:

– Все члены стачкома среди рабочих пользуются авторитетом и уважением, и опыта в большевистской работе у каждого из вас хватает, уж тут вы не скромничайте. Ну а на счёт председательства Центральным бюро, раз доверяете, так тому и быть, согласен, мужики, да и некогда здесь препираться. Общее дело делаем.

– Это уж точно, факт, – согласились все.

– В общем, так, надо народ собирать и довести до людей, что у нас, да как дела выворачиваются, – предложил Черепахин. – И откладывать нельзя, сильно жареным запахло. Если уж власти до арестов дошли, значится, на требования рабочих им наплевать. Не пойдут они на уступки рабочим, а посему забастовку надо на твёрдых позициях всеми промыслами отстаивать. Да решим, чтоб кто-нибудь из членов бюро ближе к Надеждинскому был, кто знает, как бы на провокации народ не напоролся, сами знаете, настроение у рабочих на пределе. Это надо б держать на контроле, ведь горняки, что пружина, если сдвинутся с места – не остановишь.

Поезд подходил к Андреевскому прииску, и машинист увидел впереди на путях человека, сигналившего красным фонарём. Расценив такое предупреждение как о возможной опасности, машинист начал торможение состава, а когда поезд остановился, он настороженно стал всматриваться в темноту, ожидая, что человек с фонарём подойдёт и объяснит причину экстренного предупреждения.

Но вместо сигнальщика подошёл штабс-капитан Лепин и успокоил машиниста:

– Не беспокойтесь, ничего страшного впереди нет, здесь на прииске у нас предусмотрена остановка. Нам необходимо выполнить некоторые поручения от начальства, как исполним, сразу же проследуем дальше. Так что, голубчик, ждите моего особого распоряжения.

Машинист хотел было спросить: почему же его не предупредили ещё об этом в Бодайбо или на Надеждинском? Но Лепин отошёл от поезда, заметив, как к нему направляется урядник Мальков.

– Добрый вечер, господин штабс-капитан, как было условлено, всё так и исполнено, – поздоровавшись, отрапортовал Мальков.

– Ну, не вечер, на дворе уж ночь глубокая, а вот скажи-ка мне лучше, где на Андреевском бывшая пекарня?

– Так это у самых верхних бараков. А зачем в столь поздний час вам бывшая пекарня?

– Есть сведения, в ней проживают последнее время Зелионко и Мимоглядов с частью рабочих. Вот эти двое смутьянов среди них меня и интересуют. Давай-ка проводи нас до этой почивальни. Должно быть, спят касатики, а чтоб не спугнуть, нам бы весьма тихо подойти надобно.

– Как изволите. Лишь собаки приисковые могут стать помехой, лаять-то на чужих людей им только повод дай, к тому же ночь на дворе.

– Что ж с псами поделаешь, псы они и есть псы, в любое время суток брешут. Веди куда следует.

Лепин с десятком солдат в сопровождении судьи Рейна, Галкина и Малькова направились в верхнюю часть приискового посёлка. Собаки и в самом деле подняли неимоверный лай, отчего Лепин недовольно морщился и ворчал. Ему никак не хотелось поднимать шума, боялся, как бы от громкого собачьего лая не проснулись рабочие в бараках и не увидели солдат, рабочие сразу поймут, в чём дело и могут помешать намеченному аресту своих сподвижников.

– Надо бы на всякий случай организовать оцепление низовых бараков, а то ведь ненароком проснутся рабочие, неизвестно, как они поведут себя? – заволновался Галкин.

– Я не могу и не имею права дробить команду. Солдаты, охраняющие арестованных в вагоне, должны осматривать и подходы к поезду, а тех, что со мной, тоже разделять нецелесообразно, потому, как сами соображайте – действия рабочих могут быть непредсказуемы, – возразил Лепин.

Бывшая пекарня служила кровом рабочих, здесь гораздо меньше проживало людей в отличие от любого из бараков на прииске.

Лепин с пятью солдатами и урядником вошли в помещение.

Штабс-капитан с фонарём в руках в сопровождении Малькова стали присматриваться к спящим людям. Мальков отыскивал в них Мимоглядова.

– Вот он, есть один! – воскликнул негромко урядник.

– Разбудить! Под арест! – дал команду Лепин солдатам.

– На каком основании? За что? – спросил спросонья Мимоглядов.

– Согласно судебному постановлению вы арестованы!

– Что ж я такое сотворил, чтоб под арест? Требую ваши действия совершать в присутствии выборных или инженера Тульчинского.

Рабочие проснулись от шума, недоумевая: что случилось? Стали в полутьме разглядывать строгих ночных гостей. Свет падал только от фонаря, что был в руках штабс-капитана.

– Зелионко! Где Зелионко?! Встать! На выход! – громко выкрикивал Лепин.

Никто не отзывался.

– Повторяю: Зелионко, на выход!

– Почему крики? В чём дело? Это что за ночные аресты? Приходили бы днём и объяснили что к чему. До чего же дошли власти, словно воры. Мало того днём жизни не дают, так и в ночи от них спасу нет!

– Молчать! Где Зелионко?! За укрывательство расстрел!

– Ну и замашки у вас, господин жандарм. В связи с чем же вы к рабочим расстрел примените? И скажите, на каком таком основании меня арестовываете? Я выборный от рабочих! Это закреплено решением приискового собрания! – возмутился Мимоглядов.

– Молчать! Имею на то право!

– А что же судья-то молчит? – спросил кто-то из рабочих. – Выдали бы днём повестки кому, те и пришли бы, когда потребно.

Рейн понимал – рабочий прав, и возразить на это было просто нечем.

– Применяемая мера ареста не судьи, это решение вышестоящих властей, и поделать здесь я ничего не могу, – только и ответил судья.

Рейн – от роду сорок девять лет, значился мировым судьёй Олёкминского округа и имел свою камеру в Бодайбинской