Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев

видимости, должно означать, что tA-mrj – определение политическое, и в границы Земли возлюбленной, помимо Черной земли (кемет), входили также отдельные регионы Пустыни (дешрет и хасет), подчиненные или обязанные, по мнению составителей текстов, быть подчиненными египтянам.

Что касается термина Земля бога (tȝ-nṯr), то его первое надежное упоминание встречается пока в гробнице Шемаи времени VIII династии из Ком эль-Коффара в Коптосском номе[566]. Там, как и во всех более поздних источниках, словосочетание относился к территориям к востоку от долины Нила (Восточная пустыня, Красное море, Пунт, Синай, Левант)[567]. В литературе выражение «Земля бога» неоднократно обсуждалось. В основном дискуссия велась вокруг попытки выяснить, кто же был богом данной земли и где она располагалась. В выражении видели обозначение восточных регионов, где восходит солнце[568]; территории за пределами Египта, которые должны были быть подконтрольны царю[569]; любую экзотическую страну, находящуюся под покровительством конкретного божества[570]; территории вне контроля политических образований, над которыми властвуют только божественные силы[571]; пространства Восточной пустыни без какого-либо дополнительного религиозного подтекста[572]; восточную границу между землей и небесами[573]; выражение идеи ограниченности царского господства над Пустыней[574]; территории, где египтяне чувствовали особую близость с богами, в руках которых находилась человеческая участь[575]; территории за пределами Нильской долины, эксплуатация которых египтянами была временно приостановлена, а затем возобновилась[576] и др. Скорее всего, генезис термина имеет сложную природу и его появление было связано одновременно и с кризисом древнеегипетского государства, и с ощущением особой близости к богам, которое испытывали участники экспедиций в пустынях, и с временным упадком государственной экспедиционной активности. Связь Земли бога с востоком и солнечным циклом также видится вполне доказанной и, судя по всему, обозначение никогда не распространялось ни на нубийские земли Нильской долины, ни на Западную пустыню.

Все эти терминологические нововведения рубежа III–II тыс. до н. э. говорят о том, что во времена упадка древнеегипетской монархии, которые были отмечены несанкционированным проникновением в Нильскую долину и дельту чужеземцев, социальными потрясениями и кровавыми междоусобицами, египтяне пережили, как бы сегодня сказали, сильный кризис идентичности. Если бóльшую часть III тыс. до н. э. терминология для обозначения внешних границ была весьма размыта и встречалась преимущественно в религиозных «Текстах пирамид», а мотивов демаркации рубежей государства в дошедших источниках фактически не встречается[577], то с Первого переходного периода все изменилось. Сначала появилась соответствующая «пограничная» терминология[578], а чуть позднее – практика установки пограничных стел, тексты на которых призывали потомков к удержанию или расширению имеющихся рубежей. Тогда же редко использовавшийся и, видимо, весьма нейтральный в эпоху Древнего царства термин хастиу (ḫȝs.tjw), определявший жителей Пустыни[579], превратился в обозначение людей ненавистных и живущих «не по-людски». Причем использовался он теперь не только применительно к чужеземцам, но и к презревшим должный порядок вещей (Маат) египтянам[580]. Можно сказать, что для представителей египетского правящего класса одним из результатов первого крупного кризиса их цивилизации стало переосмысление структуры вселенной и места в нем египетской земли и египетского государства.

5.2. Пустыня как священный ландшафт и кладовая божественных даров

О, великая шагающая богиня,

[рассыпающая зелень], малахит и бирюзу звезд!

Allen 2005: 75 (164)

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

«Выхожу один я на дорогу…», М. Ю. Лермонтов

А. Диего Эспинель выделяет три основных комплекса проблем, которые неизбежно возникают при попытке реконструировать религиозные представления древних египтян о Пустыне и выявить совершавшиеся там ритуалы[581]. Во-первых, это разнородность данных и степень их сохранности при неизбежной потере всего того, что было связано со словами, движениями или звуками. Во-вторых, это рассинхронизация данных из пустынь с данными из Нильской долины. Имеется в виду то, что следы одних и тех же практик и верований могут хорошо сохраняться в пустынях и совершенно не обнаруживаться в долине и наоборот. Причины в основном сводятся к особенностям формирования культурного слоя, доступности материалов и разнице в природных условиях. К примеру, те же самые верования и идеи, которые в пустынях зафиксированы в форме петроглифов и надписей на твердой поверхности скал и валунов, в Долине могли находить выражение на других, более доступных, но менее прочных материалах. Одновременно в Долине существовала гораздо более развитая и сложная храмовая архитектура: то, что Долине представало в форме наполненных текстами и изображениями помещений, в пустыне могло выглядеть просто как огороженное камнями или валунами пространство. Главная опасность здесь – ненароком увидеть специфику пустынь там, где ее на самом деле не было. В-третьих, это методологические проблемы, связанные с тем, что бóльшая часть данных из пустынь, с которыми исследователи продолжают работать по сей день, была собрана на типологическом этапе развития египтологии. Поэтому пустынные ландшафты, материальная культура, изображения и тексты из пустынь традиционно изучаются отдельно друг от друга, хотя в древности они составляли непротиворечивое единство. Это же усложняет датировку памятников, в особенности петроглифов, и препятствует отделению свидетельств религиозных практик от следов решения рутинных профанных задач (коммуникации, разграничения территорий, сохранения памяти и пр.).

Дж. Дарнелл полагает, что древние египтяне были склонны видеть в Пустыне и ее ландшафтах живой организм или божественное тело. В этом случае путешествие и работа в Пустыне, «порождающей» ценные минералы, должны были восприниматься как общение с живым существом, а надписи, изображения и знаки, выбитые или вырезанные на пустынных камнях и скалах, могли считаться чем-то вроде татуировок на «теле» хасет [582]. Если так, то неудивительно, что, согласно гробничным текстам, «Западная пустыня», будучи местом упокоения, приветствовала умерших[583] и была способна любить[584].

Оказавшись в суровых, столь не похожих на Нильскую долину, пронзительно тихих и одновременно опасных ландшафтах с миражами, селевыми потоками, испепеляющей жарой, пронизывающим холодом, египтяне должны были чувствовать в пустынях особую близость с метафизическими сущностями и искать их поддержки[585]. В сознании выходцев из Нильской долины эти сущности, должно быть, постоянно присутствовали рядом, проявляя себя в виде природных явлений, редких животных или минеральных богатств. Будучи много раз свидетелем миражей в жарких полупустынях Судана и на собственном опыте зная, как спасительна бывает тень или насколько сильно привлекают внимание скалы и трещины, складывающиеся вдруг в узнаваемые образы, должен отметить, что даже у людей XXI в. пустыня нередко вызывает потребность в чувственном восприятии