Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев

Хором не исключало его связи и с другими богами. Главным из них было Солнце, с которым царь, как считалось, имел общую природу[605]. Налаживание египетским царем контактов с территориями за пределами Нильской долины ради получения ресурсов должно было восприниматься как продолжение мироустроительной деятельности солнечного божества и один из важных факторов поддержания вселенной в устойчивом состоянии[606]. При VI династии у царя даже появляется титул «Солнце Пустыни»[607]. Столь глобальные претензии со стороны египетского правителя вырастали, видимо, из самой логики развития царской идеологии в ранних территориальных государствах[608].

От Древнего царства сохранилось не так много текстов, которые позволяют в бóльших деталях раскрыть взгляды древнеегипетского правящего класса на механизмы и символическую значимость добычи минеральных богатств Пустыни. Но кое-что можно почерпнуть из биографических надписей чиновников конца Древнего царства. Так, опытный путешественник и администратор вельможа Уна сообщает в своей гробнице, что после экспедиций в Вади Хаммамат, Хатнуб и Элефантину при царе Меренра I он был направлен в Верхний Египет с поручением выкопать пять каналов и построить несколько барж из доставленного нубийцами дерева. Это, конечно, не была экспедиция в Пустыню, но все же важное государево задание. Уна справился с этой задачей быстрее, чем ожидалось, и свой успех он объяснил следующим образом: «…ибо более великолепна, более значима, более могущественна божественная сила (bȝ.w) царя Верхнего и Нижнего Египта Меренра, да живет он вечно, чем (сила) всех богов. Постоянно свершается все согласно воле (Ḥw) его, указанной Ка его!»[609]. Царская воля-ху (Ḥw), о которой идет речь в тексте, – это особая сила, присущая как Солнцу, так и его земному сыну, правящему в Египте. Судя по всему, механизм принятия царского решения и его реализации официально транслировался в элитную среду следующим образом: однажды появившееся у царского Ка (царской жизненной силы)[610] желание переходит в волю (ху), после чего его реализация становится неизбежной, ведь выполнение царской воли обеспечивается божественной силой (бау), противостоять которой люди не в силах, а боги не будут[611].

В самом конце Древнего царства или во времена Первого переходного периода правитель Заячьего нома Иха настолько укрепился в своем положении, что его подданные стали объяснять успех экспедиций в каменоломни Хатнуба покровительством божественной силы (бау) номарха[612], хотя ранее в местных надписях упоминались только бау действующих царей. В начале Среднего царства местные номархи именовали себя в каменоломнях Хатнуба уже не иначе как сыновьями бога Тота[613]. Вполне ожидаемо, что после таких вольностей царские тексты за пределами Нильской долины стали гораздо подробнее освещать (и разъяснять?) роль монархии в разработке минеральных богатств Пустыни.

Центральная администрация Среднего царства стремилась представить механизм разработки далеких месторождений примерно так же, как это было и до кризиса монархии. Царский двойник (Ка), знавший потребности культа, целью которого являлось поддержание в мире изначального порядка вещей (Маат), осознавал необходимое и превращал свое желание в волю (ху). Эта воля реализовывалась с помощью божественной силы (бау), которая направляла конкретного агента-исполнителя и возглавляемую им экспедицию в Пустыню (хасет)[614]. Ценные минералы продолжали считаться дарами царю от богов для его счастливого и благого правления[615]. Причем дары эти были припасены в незапамятные времена чуть ли не специально для конкретных памятников[616].

Но поскольку безусловная способность царя обеспечить выполнение воли своего Ка за пределами Египта была в конце III тыс. до н. э. поставлена под сомнение[617], появилась необходимость в дополнительных подтверждениях подконтрольности Пустыни власти египетского правителя. Важным нововведением начала Среднего царства стала пропаганда «чудес» – необычных событий и явлений, которые, по задумке составителей надписей, должны были свидетельствовать об особой приязни божеств пустыни к действующему царю. Находка подходящего каменного блока, успех в его добыче, дождь или обнаружение дополнительного источника воды – все это можно было представить перед следующими экспедициями как чудо, запланированное для конкретного правителя и случившееся благодаря силе (бау) местного божества[618]. Упоминания «чудес» в экспедиционных текстах исчезают при Сенусерте I, который претендовал на восстановление всей полноты царской власти после «времени болезни» (так египтяне стали называть Первый переходный период). Вместо них в царских надписях появляются отсылки к древнему сюжету о наследии бога земли Геба, якобы вверившего царю все дары Пустыни. Особую популярность легенда получила на Синае, где позиции царской власти в разработке рудников традиционно не имели существенной альтернативы[619].

В начале и конце Среднего царства сообщалось о чудесах, явленных конкретным экспедиционным начальникам[620]. Такие сюжеты, видимо, продвигались ради официального признания за должностными лицами способности вступать в контакт с богами и добиваться их благосклонности хотя бы за пределами Нильской долины. Подчеркну, что речь идет именно о текстах и, соответственно, формальных претензиях. Ранние свидетельства сакрализации ландшафтов пустыни, о которых речь шла выше, говорят о том, что на практике выходцы из Нильской долины могли верить в возможность взаимодействия с божественными силами на территории Пустыни с древнейших времен. В конце концов, их предки сами вышли когда-то из этих областей.

Глава 6

Население пустынь

Беджа беспокойны и агрессивны. На заре ислама и даже прежде беджа совершали набеги на восточный берег Верхнего Египта и разрушили там множество деревень. Фараоны Египта организовали против них несколько походов, но подписали (в итоге) с ними соглашения, ибо нуждались в их рудниках.

Эль-Макризи, египетский историк XV в. (Maqrizi 1895: 564)

Данная книга посвящена ресурсам ныне пустынных областей Египта и их эксплуатации в эпоху Древнего царства. Конечно, для египетского территориального государства население пустынь и их труд тоже были ресурсом, но эта тема настолько сложна и многообразна, что требует отдельной монографии[621]. Ниже я лишь обозначу некоторые ключевые моменты, без которых в настоящей работе не обойтись.

В литературе часто можно встретить мнение, что древние египтяне относились к жителям пустынь по меньшей мере настороженно, а то и попросту враждебно. Эта традиция берет свое начало во временах становления египтологии как науки, вобрав в себя, вероятно, не только анализ собственно древнеегипетских текстов, но и личный опыт взаимодействия с пустынями первых египтологов[622]. Некоторые из них, как, например, К. Р. Лепсиус и его коллеги, сталкивались за пределами долины Нила с вооруженными нападениями, подвергались смертельному риску из-за природных катаклизмов, диких животных, ненадежности проводников и недостатка воды[623]. Оседлый образ жизни и города часто воспринимаются носителями европейской культуры как норма цивилизованного бытия, в то время как кочевники-скотоводы олицетворяют чуждый