Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

Корни Мирославы вздулись, как живые верёвки, обвились вокруг туловища, зафиксировали рога, притянули голову к земле.

- Держу, - выдавила она, лоб в поту. - Но долго не смогу. Он с лесом связан, не сухой пень.

Зверь бился, тяжело, по-настоящему. Вязкая, слепая ярость смешивалась с паникой: глаза бегали, мох на шкуре дрожал, дыхание рвалось хрипами.

Гроза кружила по дуге, спиной к лесу, лицом к своим. Любой шорох - в уши, каждый запах - под зуб. Взялась за это так же, как когда-то вставала между шумящими волчатами и теми, кто мог их задеть.

Милаш у телеги стоял, вцепившись в борт и в ножны меча так, будто сам стал ещё одной подпоркой для всего происходящего. Внутри зудело: "Я тоже хочу! Я же умею хоть чуть-чуть!" Но под этим зудом глухо сидело другое - тяжёлое, взрослое: дядя сказал - не под рога.

- Он не остановится, пока всё не переломает, - сквозь зубы бросил Радомир, глядя, как корни под рывками зверя уже по шву трещат. - Нужен не только поводок, нужен намордник.

- Если бы сил побольше было, - выдохнула Мирослава, - я бы его уложила спать. Лес умеет усыплять… да только одна я долго не вытяну. Держу, как могу.

Слово "спать" у Радомира в голове щёлкнуло, как кремень по огниву.

Усыпить… спать… трава…

Перед внутренним взором прямо-таки всплыло лицо Агафьи и её ворчание: "От головы, от живота и от дурных решений. Не перепутай, дубина".

- Стой, держи его ещё, - коротко бросил он. - Сейчас… посмотрим, что ведьма мне нашептала.

Он рванул к телеге.

Мешки, верёвки, хлеб, рубаха, ещё одна… Пальцы шарили почти вслепую, пока не нащупали жёсткий, плотно набитый узелок с Агафьиной меткой. Развязал, вывернул прямо на ладонь: несколько скрученных пучков, корень с узлами, пригоршня сухих листьев.

- Нашёл? - хрипло спросила Мирослава, не поднимая головы. Корни под зверем дрожали, но всё ещё держали.

- Нашёл… много всего, - проворчал он. - А вот что из этого не убьёт нас всех разом - не знаю.

- Иди сюда, - уже спокойнее сказала она. - Я глупостей делать не буду, покажи.

Он подскочил обратно, поднёс раскрытую ладонь с травами. Мирослава скользнула по ним взглядом - быстро, без суеты, как хозяйка по полке с крупами.

- Это - не то… это - потом… вот, - она выудила тонкий, сероватый пучок с мелкими цветочками. - Сон-трава. Если дымом - уложит его в глубокий сон. Главное - самому не надышаться.

- А чем я её разожгу посреди дороги? - буркнул он уже почти по привычке.

- Ты кузнец или кто? - в голосе Мирославы мелькнула даже не усмешка, а уверенность. - Ты же огнём живёшь.

Тут уж и правда не поспоришь.

Радомир перехватил пучок поудобнее, прикрыл глаза на миг. Тепло, которое он обычно гнал в железо и уголь, послушно шевельнулось в груди, поднялось к плечу, к локтю, к ладони. Кожа на руке чуть зазудела, будто её долго держали у горна; под мозолями проступило еле заметное покалывание.

Он выдохнул, собирая это тепло, как угольки в кучку, и позволил ему выйти - совсем чуть-чуть.

В центре ладони сначала появилось небольшое марево воздуха, какое бывает над камнями в сильный солнцепек, потом показался крошечный, упрямый язычок огня - не больше ногтя, но горячий, правильный. Не огненный шар конечно, просто честный кузнечный жар, сжатый в одну точку точку.

Радомир поднёс к нему сон-траву. Сухие стебельки сперва только потемнели, потом вспухли, и тонкий сизый дым потянулся вверх, обвивая пучок.

Огонёк он тут же "загнал" обратно - тепло ушло под кожу, оставив лёгкую усталость в пальцах, как после тяжёлого молота.

- Отошли, - скомандовал он. - И не дышим.

Гроза послушно сделала пару шагов в сторону, закрыла лицо рукавом. Милаш, не споря, спрятался за телегу, только глаза торчали.

Радомир, задержав дыхание, опустился к самой морде зверя и подвёл тлеющий пучок под ноздри.

Запах пошёл тяжёлый, терпкий - как если бы в одну кучу сложили мяту, полынь и печной уголь. Зверь сначала дёрнулся, попытался отвернуть голову, но корни держали.

- Дыши, брат, дыши, - пробормотал Радомир уже без слов, мысленно, - я ж тебе как лучше хочу.

Пара судорожных вдохов, третий, четвёртый… Рёв стал хриплее, потом оборвался на полуслогe. Мышцы под корнями дрогнули и начали потихоньку отпускать. Веки зверя отяжелели, голова повисла.

- Всё. Засыпает, - прошептала Мирослава. - Убирай дым.

Он откинул остатки пучка в сторону, на сырую землю, где они быстро догорели до тёмного пятна. Глубоко вдохнул уже чистый воздух - в груди сразу стало легче.

Корни под зверем всё ещё держали, но теперь уже не на пределе.

- Дальше - моя очередь, - сказала Мирослава и, впервые за всё время немного разогнув спину, подошла ближе.

Она опустилась на колени у головы зверя, мягко положила ладони ему на лоб, между рогами, где мох был темнее всего.

Близко было видно, насколько он странный: не просто мох, а какие-то перепутанные, почерневшие нити, словно кто-то намеренно вплетал туда чужую, холодную жизнь.

Мирослава прикрыла глаза. На мгновение её лицо стало совсем другим - взрослым, тяжёлым, с той самой спокойной тенью, о которой она сама шутила.

- Не его это, - тихо сказала она. - Навья штука, чужая. Будто крюк в душе: ухватили - и тянут, а зверь сам уже не решает, куда идти.

Пальцы её слегка впились в мох. Не ногтями - будто корнями. Гроза даже поёжилась: движение было знакомое, волчье - когда вытаскивают занозу из лапы щенку, только сейчас щенок был размерами с телегу.

Земля вокруг еле слышно шевельнулась, как бы подыгрывая. Ветер стих, прислушиваясь.

- Нашла… - выдохнула Мирослава.

Она словно за что-то ухватилась в глубине рога и медленно потянула. Мох вокруг почернел ещё сильнее, вытягиваясь в тонкую, чёрную, почти дымчатую нитку. Та сопротивлялась, билась, извивалась, но её тянули не силой, а упорством - как старую, прикипевшую кость из снега.

Наконец что-то с противным, едва слышным "чмок" оторвалось. На ладони у Мирославы лежал маленький, но очень неприятный клубок: будто корень, который долго держали в болотной яме - чёрный, склизкий, с еле заметным холодным паром.

- Вот ты