Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

невзначай, остановился у калитки вблизи того места, где была ранена Валя. Забор здесь был из тонких и редких реек. Кусты, росшие вдоль него, достигали человеческого роста, в них удобно было прятаться и просматривать улицу. «Отсюда, верно, и стреляли», — подумал Иван. Он решил осмотреть стоявший в глубине сада дом. На всякий случай, сняв пистолет с предохранителя, он позвонил. Дверь дома открыл старичок в очках, стриженный бобриком.

— Войдите, пожалуйста, прошу, — сказал он вежливо, будто только того и хотел, чтобы незнакомец пришел к нему в гости.

В прихожей было темно, пахло нафталином. Постойко не стал задерживаться и сразу же прошел в комнату. Здесь стояла мягкая мебель в белых чехлах, висели картины в тяжелых золоченых рамах. На одной из стен разместились в ряд три портрета: какой-то старушки, строгой и скучной, седого генерала и молодого человека в форме прапорщика. «Вот куда меня занесло...»

— Если не ошибаюсь, — сказал Постойко, обращаясь к хозяину дома, — генерал...

Он ждал, что хозяин назовет себя. Но тот безразлично посмотрел на него и ответил со смешком:

— Бывший! Некогда был им, а сейчас отставлен и занимаюсь садоводством. И еще раскладываю пасьянсы. Молодой человек знает, что такое пасьянс? На старости лет единственное развлечение. Однако с чем пожаловали, за каким делом?

Иван, не отвечая, открыл дверь в следующую комнату. Пусто. Ни одного человека.

— Значит, никого?

— Как так никого? — кокетливо поднял брови бывший генерал. — А я?

Постойко спросил:

— И никого у вас не было сегодня?

— Никого, молодой человек. Только что́ это — допрос? На каком основании, позвольте спросить?

Постойко был почти уверен, что старик имеет какое-то отношение к ранению Вали. «Ну что ж, надо его взять с собой, в чека его допросят люди более умелые».

— Придется вам пройти со мной, — сказал он. — Недалеко. Для выяснения некоторых обстоятельств.

— Вот вы, значит, кто, — сказал генерал. — Вот с кем имею честь. Хорошо, хорошо, пройдусь с вами. Только разрешите одеться, пальтецо у меня на кухне, изволите ли видеть. На кухне-с. Разрешите же пройти одеться?

— Прошу, — сказал Иван, пропуская генерала вперед...

И вдруг чья-то сильная рука сдавила ему горло, в рот забили пронафталиненную тряпку. Руки завернули назад и оплели веревкой, на голову накинули мешок, да так быстро и ловко, что он не успел даже крикнуть, даже пошевелиться. «Глупо попался», — мелькнула мысль. Он рванулся, но его прижали еще крепче.

— Тоже мне специалист, — вымолвил кто-то рядом с презрением. И от этого презрительного «специалист» Ивану стало еще горше. Как попался, как нелепо попался! И никто, главное, не знает, куда он пошел!

— Куда его? — спросил кто-то тихо.

— Да чего таиться-то, господа, — ответил другой голос. — Он уж, считайте, безвредный.

— Безвредный, — передразнил насмешливый и в то же время властный голос. — Считайте, квартиру провалили.

— Так ведь...

— Прекратить разговоры! Отвести в сарай. А с квартирой всё — была квартира и нет! Уведите! Потом с ним поговорим!

Чекиста втолкнули в сарай, сняли с головы мешок.

Когда глаза Постойко привыкли к темноте, он осмотрелся. Это был дровяной сарай, одну стенку которого занимала высокая поленница дров. Неподалеку стояли козлы. Как мешала тряпка во рту!.. Чем бы ее вытащить? Это нужно сделать прежде всего... В ножке козел он увидел гвоздь. Перекатываясь со спины на живот, он подобрался к козлам. Оказалось не так-то просто добраться ртом до гвоздя и вытащить тряпку. Несколько попыток ни к чему не привели. Но вот еще одна — и тряпка повисла на гвозде. Можно вздохнуть. Можно говорить. Как противно во рту отдает нафталином, как хочется пить!

Что же делать дальше? Как выбраться из этого курятника, куда его так позорно засадили? Рывок, еще рывок... Но напрасны были его усилия разорвать или ослабить веревки на руках и ногах. Его стало мучить раскаяние... Попался, Иван! Так тебе, дураку, и надо. Понадеялся на себя — и вот... Перехитрили тебя, обошли... Он вытянулся на земле. Кругом была ночь, тишина.

И вспомнились ему прошедшие годы... Отец, работавший с утра до вечера, никак не мог выбиться из нужды. Едва маленькому Ване исполнилось шесть лет, как его определили в подпаски к кулаку. Ну, а потом учение... Всего два года он ходил в церковноприходскую школу. Отец сказал тогда: «Учиться хватит» — и отдал его в ученье к сельскому кузнецу. В кузнице десятилетний Ваня качал тяжелые меха, раздувая горн, время от времени вставал за молотобойца, хотя с трудом поднимал кувалду. Юность прошла нескладно, незаметно. Гулянки?.. Нет, не пришлось ему ходить на гулянки. В холщовых домотканых штанах и рубахе какая уж гулянка!.. Удивительная вещь — память. Она, как зарубки на деревьях в тайге, показывает жизненную тропу, которую человек прошел. Итак, одна зарубка — детство и юность. Но вот и вторая зарубка. Иван Постойко служит на царском флоте...

Вначале он попал на миноносец, куда его определили трюмным матросом. Ох, и тяжелая была эта служба! Горевать он уже начал по поводу своей незадачливой доли, но вот тут-то к нему подкатился «братишка». «Ну что, браток, тяжело? — посочувствовал он и сам ответил за него: — И знаю, что тяжело, шпангоут им в печень. А ты за нас держись. Веселая компания нас здесь подобралась. Веселая и денежная. Алеша, ша, молчи... могила... — приложил палец к губам матрос. — Потом узнаешь... А сейчас иди и проси у боцмана увольнительную. Давать не будет — взятку ему дай. Рупь этот твой оправдается. А то хошь — я тебе его сейчас дам?»

Вот так и попал Постойко в компанию лихих матросов, называвших себя «анархистами»... Пьянки, а потом тяжелое похмелье, и снова пьянки и тяжелое похмелье, когда, кажись, голова разломится на две части... И сам не заметил, как перенял ухватки и жаргон «братишек». Однажды «на малине» Иван напился до потери сознания. И, пока он лежал, не помня себя, «специалисты» накололи на его теле разноцветной тушью такие картинки, которые заставляют его краснеть, когда он в бане моется.

Помнит Иван, что после того как накололи ему эти непотребные рисунки, получилось у него воспаление кожи. Болел долго, потерял много сил. Исхудалый, обессилевший вернулся он в свой кубрик. Встретив на палубе вожака анархиствующей братии, не стерпел и, размахнувшись, ударил так, что тот свалился в воду. За такой поступок начальство