Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Ферапонта-то твоего нет, в скиты подался, — сказал Ерофей. — Его нет, а яблонька цела. Ну, прощай... Глиняной свистульки тебе теперь, поди, не надо? — улыбнулся дед.

— Почему же, пригодиться может, — пошутил Артем.

— Так вот тебе, — сказал Ерофей, вынув из кармана свистульку. — Бери. Я тут для одного мальчонки больного таскал в кармане, да не донес — бандиты наскочили. Ну, я ему другую подарю. Возьмешь, что ли?

— Возьму, — сказал Артем.

— А насчет этого, — Ерофей указал на повязку на голове Артема, — не горюй. Не очень-то себя грызи. В жизни всякое бывает...

— Спасибо, дедка. Прощай.

Перед самой Вологдой Артем подъехал к телеге с арестованными и спросил у Мелитины:

— Как, хозяйка, не растрясло тебя?

— Ты об нас не беспокойся. О себе думай. Шишку набили тебе, как бы другой раз голову не сняли, — сверкнув глазом, ответила женщина.

— Нет, голову я не отдам. Она мне еще нужна, чтобы контриков уничтожать.

— Откуда у тебя против нас злоба такая? Мало я для тебя, воши приютской, сделала? Какую гадину пригрела! Эх, люди-и-и!

Артем подогнал коня к телеге, нагнулся и, дернув за веревки, связывавшие Мелитину, сказал:

— Вошь приютская, говоришь? А я между прочим чужой крови не пил, как ты. Кто же из нас вошь, а кто человек?

Не дожидаясь ответа, Артем выпрямился, хлестнул коня.

Въезжали в Вологду.

Психология

Сдав арестованных, Артем сразу же направился к начальнику, чтобы доложить о результатах поездки. Но Иван Терентьевич отсутствовал — был на какой-то операции.

Клевцов отправился в общежитие, помылся, переоделся и пошел разыскивать Постойко. Матроса он нашел в комнате Вали. После операции девушка стала быстро поправляться, и врачи, уступив настойчивым просьбам Вали и Постойко, разрешили беспокойной пациентке долечиваться дома.

Иван встретил друга по-обычному шумно и чуть не задушил его в своих могучих объятиях.

— Жив! Вот хорошо! — тряхнул он Артема за плечо так, что у того в глазах померкло. — Царапнули? — кивнул он на повязку вокруг головы.

Клевцов неопределенно гмыкнул и повернулся к лежавшей на постели Вале.

— Вижу, поправляешься, жертва белогвардейского террора.

Валя улыбнулась, на похудевших щеках ее едва обозначились ямочки.

— Поправляюсь, Артем. Но, видно, и до тебя кто-то добирался.

— Мне только шишку поставили.

Но отшутиться не удалось, пришлось, преодолевая смущение и досаду, рассказать о встрече с Тихоном.

Не выдержав, матрос взорвался:

— Вот растяпа! Да я бы эту гадину голыми руками задушил! Да я...

Валя сжала губы, как от внезапной боли, залилась краской.

— Как же! — В голосе ее зазвенели ехидные нотки. — Ты у нас герой... Нат Пинкертон! Когда ты, Ванечка, якать перестанешь?

Постойко нервно передернул плечами, досадливо покосился на девушку:

— Молчи, слабый пол! Все учишь, наставляешь...

Обрывая неприятный для нее разговор, Валя присела на кровати и потянулась к висевшей на спинке санитарной сумке.

— Подойди поближе, Артем. Повязку тебе надо новую, твоя сильно загрязнилась... Иди, не бойся!

Артем нерешительно подошел к кровати:

— Слушаюсь. Ты ведь у нас медперсонал.

Валя быстрыми и ловкими движениями перебинтовала кудлатую, непричесанную голову Клевцова.

— Ну вот, теперь и к начальнику не стыдно появиться.

— Правильно. Мне как раз и надо доложить начальнику... Как думаешь, Ваня, разнесет он меня в пух?

— А как же. Таких растяп надо из чекистов отчислять, — хмуро буркнул помрачневший матрос.

С предгубчека Клевцову удалось встретиться только к вечеру. Артема поразил его усталый вид. За несколько дней, которые он отсутствовал, Дубец сильно изменился — щеки впали, глаза от бессонницы покраснели и горели нездоровым блеском.

— Вернулся? — Дубец бросил быстрый взгляд на своего помощника, устало провел ладонью по лицу. — Дел у нас, Клевцов, невпроворот. Контра вовсю наседает. Пока тебя не было, мы анархистов прижали, разоружили полк в Первушинских казармах. Там наши хорошие ребята погибли... Тут целый заговор, и нити ведут к послам. В Ярославле мятеж подавили — это ты знаешь. Справимся и мы... Ну, так докладывай, только коротко, я уже кое-что знаю.

Клевцов доложил, не скрывая и свою неудачу с Тихоном.

— Мелитина эта — твоя бывшая хозяйка? — с любопытством спросил Дубец. — Значит, вспоминали с ней прошлые времена. Небось о нынешних она говорить отказалась?

— Молчит. Упрекнула меня в неблагодарности.

Дубец повеселел.

— Скажи на милость! И в самом деле — как посмел ты забыть, что она тебя в люди вывела! Мать родную заменила! Как же, я знаю хорошо эту их песенку. Благодетели!..

Дубец помолчал.

— Ну, а другого благодетеля, значит, упустил. Жаль! Это птица важная.

— И сам не пойму, Иван Терентьевич, как получилось.

— Понять, нетрудно, Артем: проворонил. Враг хитер, на все идет... Бывает. Смотри только — второй раз не давай себя облапошить.

Дубец положил руку на лежавшую перед ним папку, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

— Перейдем к текущим делам. Помнишь ты, Клевцов, как допрашивал Сухова?

Артем помнил. Сухов был рабочий железнодорожных мастерских. Эсеры сумели подобрать к нему «ключи», внушить, что в голоде и безработице, во всех бедах виноваты большевики. Сухов стал вести агитацию против Советской власти, и его арестовали. Это был высокий и худой человек с изрытым оспой лицом, большими тяжелыми руками. Когда Артем его спросил: «Выступали против Советской власти?», Сухов не стал в страхе отпираться и лгать; он неожиданно улыбнулся и, показав глазами на лежавший на столе кусок хлеба, сказал: «Агитировал. А разве не правда, что ребятишки с голоду пухнут?» Что-то в Сухове располагало к себе. Не хотелось думать, что это враг. И в деле Сухова разобрались.

— Так ведь его выпустили, Иван Терентьевич, — недоумевая, сказал Клевцов, — он, помнится, обещал прекратить агитацию.

— Так вот, слушай. Этот Сухов недавно явился к нам и рассказал такую историю. Пришел к нему один человек, эсер. Ну, сыграл в благодетеля, принес кое-какую еду, мол, смотри, как мы о своих заботимся. И тут же стал всякое говорить о Советской власти. Спрашивает: «Понял ты, какая она — Советская власть, какая она — чека?» Тот говорит: «Да, понял». Эсер предложил Сухову спрятать у себя одного человека, который придет к нему. Всё обговорили — день, пароль, даже вид этого человека. Ну, через некоторое время